Виталий Забирко 
Статус человека

Аннотация

«Статус человека» — это роман, состоящий из шести повестей с прологом, совершенно различных по месту и времени действия, но объединенных идеей решения морально-этических проблем человека.

Виталий Забирко
СТАТУС ЧЕЛОВЕКА

ПРОЛОГ

Станция надвигалась. Еле заметно прецессируя под углом к оси симметрии, она была похожа на остов разбитой радиолампы, серой и мертвой. Когда-то белые эмалевые борта ошелушились и теперь на солнце отсвечивали металлом; тени, резко очерченные, как на эскизе, были затушеваны чернильной беззвездной пустотой.
— Не нравится она мне, — вздохнул Збигнев. — Нежилая она какая-то… Ни одного сигнального огня.
Природин промолчал. Нежилая — это почти точно. Но и не мертвая. Псевдомертвая.
Левое от шлюзового отсека крыло солнечной батареи было оторвано и болталось в стороне, удерживаемое только кабелем. А когда они подошли поближе, стало видно, что вокруг станции огромными мохнатыми мухами порхают отслоившиеся пласты эмали.
«Живут же здесь, — тоскливо подумал Природин. — Живут… Не живут, а обитают». Он протянул руку и нажал на клавишу.
— Внимание! — с расстановкой сказал он. — Я — Горлица! Я — Горлица! Вызываю Порт! Повторяю, вызываю Порт! Время: тринадцать тридцать шесть. Как слышите? Как слышите? Прием.
Эфир приглушенно трещал и свистел, затем сквозь помехи прорвался шелестящий голос:
— Горлица! Горлица! Я — Порт! Вас слышим хорошо. Время подтверждаем. Прием.
— Порт, я — Горлица. Вижу «Скай Сэлут». Повторяю, вижу «Скай Сэлут». Перехожу на ручное управление. Попытаемся стыковаться. Как поняли? Как поняли? Прием.
— Горлица, я — Порт. Поняли вас хорошо. Пытаетесь стыковаться. Опишите, пожалуйста, состояние станции. повторяю, опишите состояние станции.
— Порт, я — Горлица. Состояние станции плохое. Левая батарея станции смята и оторвана. Повторяю, левой батареи нет. Похоже, станция вообще без энергии…
— Горлица, осмотрите состояние стыковочного узла. Природин замолчал на некоторое время, вглядываясь в надвигающуюся станцию. Потом сказал:
— Порт, я — Горлица. Вижу стыковочный узел. Кольцо стыковочного узла немного помято. Повторяю, на стыковочном узле видны следы незначительных повреждений.
«Порт» несколько секунд молчал — видно, операторы из Центра связи тоже пытались рассмотреть состояние стыковочного узла сквозь чересполосицу на своих экранах, — затем захлебнулся:
— Горлица! Немедленно прекратить стыковку! Как слышите? Повторяю, ни в коем случае не производить стыковку! Как поняли? Повторите, как поняли?! Стыковку запрещаем. Прием.
Природин покусал губы, помолчал. Станция надвигалась.
— Порт, я — Горлица, — наконец сказал он. — Понял вас хорошо. Стыковку прекращаем…
— Гости к нам, — внезапно, перекрывая все помехи, сказал из динамика ясный спокойный голос, и Природин ощутил, как по спине пробежал неприятный холодок. Только сейчас он по-настоящему почувствовал, что станция на самом деле близко и что они почти прилетели.
— Долгожданные и незваные, — продолжал голос. — Что ж, милости просим. А стыковаться можете. Стыковочный узел вполне надежен.
Природин сразу не нашелся что сказать. Промямлил:
«Здравствуйте…» — но тут же спохватился. Правильно ли он сделал, что поздоровался? Ведь это даже смешно… Если не горько. Во всяком случае, ему никто не ответил. Тогда он откашлялся и еще раз запросил разрешение на стыковку у Земли. «Порт» ошарашенно дал «добро».
Только когда Збигнев со второго раза пришвартовал корабль к станции, Природин снова попытался связаться с ней. Станция упорно не отвечала.
— Это вы, Олег, напрасно делаете, — проворчал Стенли. — Не ответят они, не в их это правилах. Просто удивительно, что они вообще вышли в эфир. Если бы кто другой сказал — не поверил. А так, как это у вас говорится, у них словно в лесу что-то сдохло.
Природин ничего не сказал, но рацию оставил. Стенли, конечно, лучше знать. Он здесь уже бывал.
Збигнев обесточил ручное управление и теперь, пристегнувшись за пояс к креслу, натягивал через голову свитер, бубня под нос какую-то бравурную мелодию. Стенли взъярился.
— Эй, ты! — зло выкрикнул он. — У подножия памятников принято снимать шляпы! Если тебя этому мама учила… Збигнев просунул голову в вырез свитера.
— Это вы мне?
— Матке Боске, — ядовито съязвил Стенли.
— Перестаньте! — вмешался Природин. — Я понимаю вас, Стенли, вы взвинчены… Но так нельзя.
— Да нет, Олег, — сказал Збигнев и, натянув свитер, застегнул ворот. — Стенли прав. — Он повернулся лицом к американцу. — Я приношу вам свои извинения.
Стенли отвернулся и процедил сквозь зубы что-то по-английски. Природину показалось, что он обозвал Збигнева губошлепом, но на этот раз вмешиваться не стал. Не место было, да и не время мирить их здесь — корни неприязни Стенли к Збигневу были давние, сугубо личного порядка и исходили, собственно, из почти невинного вопроса Збигнева о брате Стенли, добровольно оставшемся на «Скай Сэлуте». Стенли вообще встречал подобные вопросы с большим напряжением, а тут ему показалось, что Збигнев ко всему прочему улыбается. Он взбеленился, накричал на Збигнева, обозвал молокососом и «пшечиком» и с тех пор по любому поводу открыто выражал ему свою антипатию.
— Збигнев, проверьте, пожалуйста, герметичность переходной камеры, — распорядился Природин. — А вы, Стенли, помогите мне подготовить контейнеры для выгрузки.
Збигнев только кивнул головой, а Стенли что-то недовольно проворчал. То ли просто для острастки, то ли в адрес Збигнева, но яснее так и не высказался.
Минут через пятнадцать Збигнев доложил, что утечки воздуха из переходной камеры не наблюдается, и Природин разрешил отдраить люк. Стенли сразу оставил контейнеры, молча отпихнул Збигнева в сторону и взялся за штурвал люка. Он долго возился — штурвал почему-то плохо поддавался, — пыхтел, скрипел зубами, но наконец открыл. Открыл с трудом, будто в переходной камере кто-то сидел и упорно мешал ему, но он таки пересилил; и тотчас из корабля с противным свистом вырвалась порция воздуха.
Природин поежился — давление в корабле ощутимо упало.
— Снова упало… — сдавленно просипел Стенли. Он ткнул согнутым пальцем в манометр, и Природин увидел, что у него сильно дрожат руки. — С каждым разом, как я сюда прилетаю, давление у них там все меньше и меньше… — Стенли сглотнул и во всю ширь распахнул люк. За переходной камерой стал виден открытый люк в тамбур станции. — П-п-п… пойдем? — заикаясь, спросил он.
В тамбуре станции было холодно, термометр на стене показывал плюс девять по Цельсию, разреженный воздух казался пресным и застоявшимся, будто на станции никто не жил. У бортов громоздились штабеля контейнеров с продовольствием и воздухом: у левого борта пустые, у правого — полные. Природин пробежал по ним глазами, посчитал и удивился. Только кислорода здесь было минимум на два года. Экономили они, что ли? Не дышали?
Стенли отстранил Природина и зашагал вперед, балансируя на магнитных подошвах по стальной полосе. Там, где тамбур переходил в кольцевой коридор, к полу клейкой лентой был прикреплен большой пакет. Стенли остановился и уставился в него тяжелым взглядом. Лицо у него в этот момент стало старым и осунувшимся, уголки губ непроизвольно подергивались. Он долго стоял и смотрел, затем нагнулся, оторвал пакет от пола и прямо так, с липкой лентой, засунул за ворот комбинезона.
— Это как рейс молочного фургона, — угрюмо сказал он. — Бутылки с молоком — под дверь, пустые — в фургон. А хозяева… — Стенли замолчал и закусил губу. — Хозяева считают дурным тоном встречаться с молочником…
Он поднял больные, слезящиеся глаза и увидел, как Збигнев, сморщив нос, с апломбом осматривает тамбур. Американца перекосило, как от пощечины, уголки губ снова начали подергиваться.
— Пану не нравится? — играя желваками, спросил он. Збигнев повернулся и посмотрел прямо в глаза Стенли. Кровь шляхтичей наконец взыграла в нем.
— Что вы хотите этим сказать? — официально спросил он побелевшими губами.
— Послушайте, — снова вмешался Природин и положил руку на плечо Збигнева. — Мы прилетели сюда вовсе не для того, чтобы сводить личные счеты. Оставьте это до возвращения на Землю. А сейчас давайте работать.
Стенли по-прежнему продолжал играть желваками и испепелять взглядом Збигнева. Тогда поляк первым отвел взгляд, отвернулся и полез обратно через переходную камеру на корабль.
— Пшечек… — прошипел ему вслед Стенли. Природин зябко повел плечами. «Только психологической несовместимости нам как раз и не хватало», — подумал он.
Двое суток они выгружали контейнеры с корабля и закрепляли их в тамбуре станции. С последним блоком контейнеров пришлось повозиться, так как кронштейны в верхнем ряду были варварски скручены у самого основания. Некоторые совсем, а некоторые так и торчали единорожьими декоративными рогами. Скрепя сердце Природин пожертвовал бухтой телефонного шнура от резервного скафандра, которым и прикрутили контейнеры к уцелевшим остаткам кронштейнов, чтобы они не дрейфовали по тамбуру.
— Все, — вытирая руки о комбинезон, сказал Природин и посмотрел на Стенли. — Им надо сообщать, что мы закончили разгрузку?
Стенли посмотрел на него пустым взглядом.
— Наша миссия заключается в том, — хрипло проговорил он, постоянно оглядываясь на замкнутую дверь из тамбура в кольцевой коридор, — чтобы прилететь, разгрузиться и сразу же улететь. Вступать же с нами в разговоры они вовсе не намерены…
— Да и зачем? — неожиданно сказал Збигнев. Природин недоуменно вскинул брови.
— Зачем, я вас спрашиваю, им с нами говорить? И о чем? — Збигнев пожал плечами. — Только не говорите мне сакраментального: мы же все люди. Они не люди! Они были людьми, но они уже не люди.
Природин успел вовремя среагировать и перехватил кулак Стенли.
— Сопляк! — процедил тот, с ненавистью глядя на Збигнева. — Как ты смеешь!.. Мы этим людям памятник должны поставить. И не дай бог тебе оказаться на их месте!
— Поберегите нервы, Стенли, — холодно осадил его Збигнев. — Я уважаю ваши родственные чувства, но обитатели станции слишком долго пробыли в космосе, и путь на Землю им заказан. Там их ждет смерть. Они умерли для нас, а мы для них.
— Ты все так толково объясняешь… — зло выдавил из себя Стенли. — Но эти прописные истины относятся только к людям из проекта «Сатурн-14»! А сможешь ты объяснить, почему большинство из экипажа «Марс-23» сейчас на Земле, а трое находятся здесь? В том числе и мой брат? Сможешь объяснить, почему он не вернулся, когда мог вернуться? Почему его жена поставила ему на кладбище памятник и в день поминовения усопших водит туда детей? Почему он, именно он, молчит? Сможешь ты мне ответить на эти вопросы, умник?!
— Да, — спокойно сказал Збигнев. — Я могу ответить на эти вопросы, хотя на станции тебе объяснили бы лучше…
Он хотел что-то добавить, но осекся. В двери, на которую так долго бросал взгляды Стенли, щелкнул замок, и она медленно распахнулась. В открывшемся коридоре висел серый полумрак, лампочки там тлели меньше, чем в четверть накала, и, собственно, ничего нельзя было рассмотреть.
Где-то в углу тамбура заскрипел невидимый динамик, тот же голос, что приветствовал их при подходе к станции, сказал:
— Пройдите в рубку, — и отключился.
В тамбуре снова воцарилась тишина, только слышно было, как приглушенным басом ворчит осветительная панель.
Первым пришел в себя Стенли. Он сделал несколько шагов к двери, но не заметил, как сошел со стальной полосы, оторвался от нее и, зависнув в воздухе, медленно полетел к потолку.
Вступили они на станцию как в подземелье. Здесь было еще холоднее, чем в тамбуре, и даже вроде бы сыро; тусклые лампионы освещали только коридор, ведущий к рубке, на остальной же территории станции было темно. У одного из переходов им почудилось шлепанье босых ног по металлическому полу (хотя откуда здесь, в невесомости, шлепанье босых ног?), они остановились, прислушались, но странный звук не возобновился.
В рубке ярко горел свет, и Природину, вошедшему с полумрака, вначале показалось, что здесь никого нет, только как-то необычно тесно. И лишь затем он увидел сидящего в кресле человека. Хотя его трудно было назвать человеком. Он сидел лицом к двери, огромный и бесформенно раздутый, полностью закрывая собой кресло так, что создавалось впечатление, будто он просто завис в воздухе. Лысая, с нездоровой желтизной голова по форме напоминала грушу — круглые щеки не свисали вниз, как это было бы на Земле, а водянками распухали в стороны.
Кажется, его вид даже на Збигнева произвел впечатление.
— Здравствуйте… — просипел он, но тоже не получил ответа.
«Что же тут делается? Да что же с ними тут делается?!» — лихорадочно застучало в голове у Природина. Руки и ноги у обитателя станции были непропорционально короткими, как какие-то рудиментарные органы, — они неестественно, толстыми окороками, торчали в разные стороны. Он молча осматривал вошедших долгим, неприятным, оценивающим взглядом.
— Мы пригласили вас сюда, — наконец начал он, — чтобы поставить в известность…
— Простите, — перебил его Стенли, — я могу видеть Энтони Уэя, моего брата?
Обитатель станции посмотрел на него, ничего не сказал и продолжил:
— …об изменении графика доставки предметов жизнеобеспечения на станцию. То есть мы просим, чтобы их доставляли не раз в полгода, как это делалось до сих пор, а раз в два года. Я думаю, вы отметили, что нам просто некуда девать излишки. И еще: нам бы хотелось, чтобы впредь грузы на станцию доставлялись автоматическими кораблями. С разгрузкой мы можем справиться сами.
Природин молчал. Ему нечего было сказать. Он не был готов к подобной встрече и вести переговоры не был уполномочен.
— Далее, — продолжал обитатель станции. — Насколько нам удалось понять, на Земле нас считают жертвами космоса, а станцию — чем-то вроде космического лепрозория. Доля истины в этом есть. Но тем не менее это не совсем так. Поэтому мы решили временно снять запрет на контакт с землянами и встретиться с вами. Прошу задавать вопросы.
— Я хотел бы видеть своего брата, — твердо сказал Стенли.
— Вопросы прошу задавать по существу.
— Что значит по существу?! — взорвался Стенли. — Я хочу видеть своего брата!
Раздутый как шар человек медленно повернул к нему голову.
— Вы прекрасно осведомлены, — все так же бесстрастно сказал он, — что все живущие здесь никогда не вернутся на Землю. И будет лучше и для вас и для нас, если мы не будем напоминать друг другу ни о чем.
С трудом сдерживаясь, Стенли заскрипел зубами и замотал головой. Природин подхватил его под руку и почувствовал, что все мышцы у него напряжены. Казалось, он сейчас бросится на обитателя станции.
— Почему у вас… — начал Природин, чтобы как-то разрядить обстановку, и замялся. — Простите за вопрос, — наконец решился он. — Мы не имеем о вас никаких сведений. У вас… много умерло?
— С чего вы взяли?
— Но избыток предметов жизнеобеспечения…
— Они просто привыкают обходиться как можно меньшим количеством, — неожиданно ответил Збигнев.
Природин недоуменно посмотрел на него, затем перевел взгляд на обитателя станции. Тот молчал.
— Зачем? Ведь мы доставляем все необходимое для нормальной жизни…
— Нормальной жизни человека, — сказал обитатель станции. — Хомо сапиенса. — Губы его сложились в подобие горькой усмешки. Впервые на его лице проявились какие-то чувства. — Человека разумного… А что такое разум? Человек навесил на себя этот ярлык, отгородился им от всего живого и возвел свой образ и подобие непогрешимым монументом на вершину эволюции как конечный и неизменный венец творения. Но тем самым он отвергает эволюцию в ее перспективе, как в свое время отвергал ее вообще своим божественным происхождением. Воистину, нет предела человеческой гордыне.
— Вы хотите сказать… — Стенли выпрямился и с трудом сглотнул ком, застрявший в горле. — Что вы воплощаете эту самую будущую перспективу эволюции в жизнь?
— Но ведь когда-то что-то заставило кого-то выйти из океана на сушу?
— Разум… — горько усмехнулся Стенли и покачал головой. — Разумные кистеперые рыбы.
— Рыбы остались в океане. А те, кто вышел, — тех уж нет. Конечно, для выхода из океана на сушу не потребовался разум. Но для выхода жизни в космос, может быть, именно разум является необходимым условием эволюции?
Стенли вдруг сник, обмяк и, махнув рукой, отвернулся.
— Идем, — устало сказал он Природину. — Збигнев прав. Они не люди. И говорить нам с ними не о чем.
И он пошел. Природин шагнул было за ним, но, задержавшись, оглянулся на Збигнева.
— Идите, Олег, — кивнул головой Збигнев. — А у меня есть еще несколько вопросов.
В корабле они сняли магнитные ботинки и принялись готовить корабль к расстыковке.
«Вот мы и поговорили, — думал Природин, укладывая резервный скафандр, с которого он срезал телефонный шнур, в нишу. — Как это пишут в официальных отчетах — беседа прошла в дружеской и деловой обстановке». Он закончил укладку скафандра и сел в кресло. Человечество начинает покидать Землю и уже одной ногой стоит на пороге Большого Космоса. Подобные шаги никогда не обходятся без жертв. Вот так и появилась эта станция. Но что она собой представляет: боль человечества, его неудачный шаг, как предполагал он раньше, или — будущее человечества? На первый вопрос ответить просто. Только сам старт корабля и выход его в космос означает для космонавта изменение формулы крови; отсутствие электромагнитного и гравитационного полей, наличие излучений, экранируемых атмосферой Земли и являющихся активными раздражителями сердечно-сосудистой и нервной систем, коры головного мозга, — позволили определить максимальный период пребывания человека в космосе, превышение которого означает для человека такую перестройку организма, что он просто не сможет выдержать не только перегрузок при возвращении корабля на Землю, но и самого гравитационного поля Земли. Так что с первым вопросом все ясно. А вот со вторым…
— Эволюция, — зло процедил Стенли. — Эволюция затратила на нас миллионы лет! А они хотят…
— Вы ошибаетесь, Стенли. — В отсек протиснулся Збигнев. — Эволюция не меряется годами. Ее мера счета — поколения. Так, например, между нами и Юлием Цезарем лишь около ста поколений, ста человек. А от пещерного человека мы отстоим всего на несколько тысяч. Ну а при резком изменении среды обитания количество поколений до появления полностью адаптированной особи резко сокращается.
— Если только они не вымирают! — оборвал Стенли. — Хватит! Я сыт подобными теориями по горло. Не хочу больше здесь оставаться ни минуты!
Збигнев только пожал плечами.
— Хорошо. Я только попрощаюсь кое с кем на станции. А вы включите внешнюю связь.
Он ухватился рукой за поручень на потолке, оттолкнулся и вновь нырнул в переходной отсек. Природин недоуменно оглянулся на Стенли, но тот отрешенно сидел в кресле, уставившись в пульт. И тогда Олег протянул руку и включил селектор.
Несколько минут было тихо.
— Вы меня слышите? — неожиданно спросил из динамика голос Збигнева.
— Да.
— Очень хорошо. Я заблокировал люк станции, и, если через пять минут вы не отшвартуетесь, я разгерметизирую переходной отсек. Я остаюсь.
У Природина от неожиданности перехватило горло. Несколько мгновений он беззвучно хлопал открытым ртом, затем через силу выдавил:
— Збигнев…
— Не надо тратить время на уговоры. У вас осталось четыре с половиной минуты. Прощайте.
— Збигнев! — закричал Природин. — Збигнев! Немедленно вернитесь! Я вам приказываю! Немедленно вернитесь!!! Вы меня слышите?!
Он кричал еще что-то, угрожая и прося, приказывая и умоляя, пока Стенли не остановил его.
— Пора задраивать люк, — спокойно сказал он. — А то как бы он на самом деле не разгерметизировал переходной отсек.
— Но…
— Он тебя не слышит. И не только потому, что отключил связь. Он уже один из них.
Станция удалялась. Уходила в колючую звездную пустоту. Обшарпанная, с оторванным крылом солнечной батареи и порхающими вокруг нее отслоившимися пластами эмали, она продолжала свой долгий, бесконечный путь по орбите.
— Погребальное зрелище, — угрюмо проговорил Стенли. — Я здесь уже седьмой раз. И последний. Все пытался увидеть брата. Оставлял ему письма — он их не брал. Хотел поговорить с ним… Вот и поговорили. — Он вздохнул. — Знаешь, какую эпитафию на фальшивой могиле Энтони написала его жена? — неожиданно спросил он. — «Люди делятся на тех, кто жив, кто умер, и тех, кто странствует в космосе».
Природин бросил на Стенли быстрый взгляд и отвернулся. Смотреть на него было больно.
Внизу под ними медленно, закрывая половину иллюминатора, поворачивался белесо-голубой шар Земли. За уходящей линией терминатора россыпями гаснущих костров тлели огни городов, и было в этом что-то грустное и тревожное, как вид с высот непостижимо высокоразвитой цивилизации на первобытные стойбища человечества.
«Колыбель человечества, — подумал Природин. — Именно колыбель и именно человечества. И не правы на станции, полагая, что разум дан человеку только для того, чтобы жизнь переступила порог с Земли в космос. Разум дан человеку и для того, чтобы и в космосе остаться человеком. Во всяком случае, я хочу, чтобы было так».
…Но когда корабль начал входить в верхние слои атмосферы и перегрузки жарко и душно вдавили их со Стенли в кресла, Природин вдруг ощутил себя на месте большой тупоносой рептилии с огромными, круглыми, бездумными глазами. Рептилия на мгновение высунула из воды голову на длинной змеиной шее, окинула безразличным взглядом близкий берег, с повисшим над ним слоистым туманом, и, отвернувшись, снова погрузилась в теплое лоно вод первичного океана. Кончик хвоста легонько шлепнул по воде, и по спокойной поверхности медленно разошлись еле заметные круги.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЗА МОРЯМИ, ЗА ДОЛАМИ, ЗА ВЫСОКИМИ ГОРАМИ…

Планета была как планета, по всем статьям подходила под стандарт Грейера-Моисеева, то есть имелась вероятность наличия на ней углеродной жизни, но ее здесь, конечно, как всегда, не было. Не верил Родион уже ни во что — ни в теории, ни в прогнозы. И вообще, ему до самых селезенок надоело прозябание в Картографической службе. Сектор такой-то, звездная система такая-то, планет столько-то, по неделе на составление характеристики каждой из планет и… И опять псе сначала. Может быть, это кому-нибудь и по душе, но Родиону хотелось чего-то более стоящего. И хоть его заявка на участие в комплексной экспедиции уже три года пылится в Совете Астронавигации и неизвестно, удовлетворят ее или нет, но с этой работы он уйдет.
Он назвал планету, такую приятную с орбиты, нежно-салатную, «Happy End». Словно подвел итог своей деятельности в Картографической службе. Но затем подумал и осторожно отбросил «счастливый». Просто «The End». Так звучит более решительно и бесповоротно. Точка.
Он плавно опускал корабль на поверхность планеты и думал только об одном — как через пару недель вернется в здание Картографической службы и скажет: «К чертовой бабушке. Родион Сергеевич уходит!» — и все наконец поймут, что он на самом деле уходит, — как вдруг на высоте нескольких сот метров почувствовал треск и искры, злые колючие иголки на борту корабля, но уже ничего не успел сделать. Планета Ударила в корабль чудовищной молнией, и он кувырком полетел вниз. Перед самой землей сработала аварийная блок-стема, выхлоп стартовых дюз смягчил удар, оплавив порядочную площадку, и корабль боком, сминая корпус, приземлился.
Родион пошевелился. Руки. Ноги. Голова. Все цело. Что еще?
Корабль.
С минуту он прислушивался к тишине, как стонет и звенит отлетающими чешуйками обшивка, что-то скрипит, шипит, и затем почувствовал вонь. Тошнотворную помесь жареных тухлых яиц с горелым трансформаторным маслом. Вокруг было темно, кожное зрение не помогало, перегретые предметы сочились ржавой теплотой, стреляли искрами и тускло тлели огнями Эльма. Святого Эльма.
— Как на кладбище, — вслух сказал он. — «The End». — И встал с кресла.
Спотыкаясь о новые углы, горячие и стреляющие по коленкам разрядами, Родион нащупал люк и ткнул в него кулаком. Перепонка лопнула (значит, атмосфера была пригодной для дыхания), по глазам ударил свет, а в лицо — вполне приемлемый, разве что сильно пахнущий озоном воздух. Запах у него был непривычный, не как после грозы, и чувствовалось, что это вовсе не последствия катастрофы, а просто обыкновенный здешний аномально наэлектризованный воздух.
Родион хотел было выйти, но хватило сил и ума подавить столь заманчивое желание, глубоко пару раз вдохнул, вздохнул и принялся за осмотр бортовых систем. Первое, что предписывала инструкция, — состояние биокомпьютера. Родион открыл заслонку, и оттуда ляпающим потоком хлынула серо-зеленая, с красными прожилками слизь, разливаясь по полу дымящейся, дурно пахнущей жижей. Здесь все было ясно.
— Бедный мой, бедненький, — пожалел он. — Тебя трахнули молнией, затем об суху дорогу, и ты не выдержал, старина, разложился в эту дурную, отвратительную массу, но это ничего, это все чепуха, мы тебя починим, отладим, взрастим и взлелеем, и ты будешь как новенький, новорожденный, и пусть ты почти ничего не будешь знать — так это не беда, рядом с тобой будет великий исследователь, покоритель пространств, свирепых диких планет, гордых женских сердец и Прочей нечисти…
«Ну и чушь я несу, — подумал он. — На радостях, что остался жив, просто какой-то словесный понос случился. О пространствах, сжатых гармошкой, о суперпланетах с ураганами, плазменными вихрями и гравитационными аномалиями ты знаешь только понаслышке; а женщины никогда не страдали по тебе мигренью, не говоря уж о пресловутой прочей нечисти…»
Он очистил от слизи приемник биокомпьютера, нашел в резервном отсеке два брикета эмбриоткани, хорошенько размял, затем сорвал с них пластиковую обертку и, бросив их, уже измочаленные, в вычищенную нишу, до краев залил водой.
— Мы еще поживем, — похлопал он по корпусу машины и закрыл заслонку.
Когда он поднял кожух пульта, то подумал, что лучше бы этого не делал. Напрочь сожженные провода, обугленные биосистемы и копоть, мерзкая, жирная, черная копоть. Он так и оставил пульт открытым — пригодится ремонтникам, — а самому нужно немедленно, сию минуту бежать отсюда, рассеяться, развеяться, чтобы хандра не успела оседлать его, как соломенного бычка.
Родион выглянул в люк. Местность была гористая: сплошь скалы да скалы, светло-зеленые, зеленые с белыми жилами, зеленые с золотистыми и черными — полуобезвоженный малахит. Он облюбовал солнечную площадку и катапультировал туда двух роботов-ремонтников, две увесистые, неподвижные туши с тухлыми мозгами. Он не ожидал ничего лучшего — хорошо еще, что их отсек был цел и невредим и катапульта была чисто механической, без всякой био — и просто электроники.
Прихватив с собой пакеты воды и эмбриоткани, Родион спрыгнул на землю и тут же почувствовал, что планета все-таки дрянь — до предела насыщенная свободными электронами, почти без воды, почти без магнитного ноля и с полным отсутствием биосферы.
Ремонтников Родион жалеть не стал — неподвижные тюленьи туши не взывали к жалости, — вспорол им черепные коробки, вытряхнул из них гнилую слизь и, вложив в каждую по брикету эмбриоткани, залил водой. Затем снова сбегал на корабль, с трудом среди всякого хлама отыскал мнемокристаллы программ ремонтных роботов, прихватив заодно еще на Земле упакованный рюкзак — что даром терять время? — и вернулся назад. Порезы на пластхитиновых черепах ремонтников уже затянулись, и это было хорошим признаком — очухаются. Родион скормил мнемокристаллы этим двум громадным окорокам, напичканным электроникой, по существу сейчас еще младенцам, умеющим только чавкать приемными Устройствами как губами. Ну, что ж, дитяти, лежите тут, грейтесь на солнышке, набирайтесь сил и энергии, ума-разума — Дело теперь за вами.
Он подхватил рюкзак и, легко прыгая по камням, взобрался на ближайшую, опаленную посадочным выхлопом скалу. Щелье, где он приземлился, вернее, где его угораздило приземлиться, было светлым пятном среди скал — постарались молния и дюзы корабля, — а туда, дальше, вокруг, простиралась каменистая гряда. На востоке, совсем рядом, он, собственно, стоял на склоне, начинались горы: невысокие, но молодые, как лесом поросшие — утыканные скалами, и со снежными шапками. Он с силой шаркнул подошвой башмака по скале. Треснул фиолетовый разряд.
— Растяпа, — сказал он. — Любой школьник знает, что перед посадкой уравнивают потенциалы…
Биосферы по-прежнему не чувствовалось, только со стороны корабля веяло больным теплом регенерирующих биосистем да откуда-то из-за горы тоже вроде бы просачивались крохи тепла, но это могло быть и просто дуновением ветра. Не различишь, не поймешь.
— Ну, а теперь, — вслух сказал Родион, — не будем ждать, свесив ноги с люка, когда, плавно покачивая ободками, прямо перед нами шлепнется летающее блюдце, подумает, задребезжит и, распавшись на составные части, выпустит из своего чрева супружескую троицу сиреневеньких псевдоразумных с благотворительными намерениями… Что нам до них? Мы и сами с усами!
Он оглянулся на сплюснутый, осевший корабль, на роботов-ремонтников, распростертых на земле, оживающих и уже начинающих перемигиваться, вскинул за спину рюкзак с широкими лямками-присосками и начал восхождение.
— До самых снегов, — загадал он и поскакал по камням быстрым тренированным шагом. С камня на камень, тут короче, тут можно срезать, а здесь просто прыгнуть, чтоб за эту щель руками, чтоб подтянуться и, снова оттолкнувшись, сильно, ногами, перелететь на уступ, а с него дальше, нет, не сюда, этот камень не выдержит, развалится, осыплется, а на этот, черный, базальт с крапинками, а с него можно вот сюда и сильно нажать, чтобы он вниз, чтобы обвалом, с пылью, грохотом, а тут, наверное, и с молниями…
Через полтора часа Родион добежал до кромки снега, немного по нему, сорвал рюкзак, тот отлетел куда-то в сторону и исчез, а сам облегченно, всем своим разгоряченным телом, повалился в сугроб. Лицом вниз, затем перевернулся на спину. Пар огромными клубами вырывался из бешено работающих легких, в груди клекотало, и он, приподнявшись на лопатках, заорал во всю глотку:
— Пре-крас-но! — и тут же наглухо захлопнул рот. Сейчас дышать только носом, так надо, так лучше, дышать глубже и реже. Родион закрыл глаза и почувствовал, как снег тает от его жаркого тела, топится, как жир на сковородке, а он сам погружается в сугроб все глубже и глубже. После него тут останется ледяной полуслепок, след йети для местных сиреневеньких псевдоразумных. Если бы они тут жили… Он живо представил их: один, в осьминожьей форме амебы, с редким венчиком прямых рыжих волос и тремя круглыми, выпуклыми, плавающими по всему телу глазами, метался вокруг ямы, азартно замеряя ее быстро появляющимися и исчезающими ложноножками — вот так, теперь вот так и еще вот так и так, — и что-то лопотал, то скорострельно, то протяжно, а остальные, отдуваясь, степенно стояли в стороне, изредка кивая головами. Те, что стояли, сложив ложноножки на кругленьких животиках с дырочками-пупиками, презрительно фыркали и бормотали нечто скептическое, а остальные дрожали венчиками и благоговейно моргали вытянувшимися на полтела глазами. Родион хотел было подмигнуть мятущемуся псевдоразумному — привет честной компании! — открыл глаза, но аборигены почему-то разбежались во все стороны, тенями попрятавшись между камней.
— Ну, я так не играю, — обиделся он и встал.
Растопленный снег ручейками сбежал с одежды и собрался лужицей у ног. Запрокинув голову, Родион посмотрел на серо-желтое, пятнами, небо, на неяркое, рассыпающееся искрами, как бенгальский огонь, солнце и подмигнул. Хотел еще поребячиться, крикнуть солнцу нечто детско-восторженное… как вдруг спиной ощутил толчок. Мягкий плотный удар живой теплоты. Причем контакт прошел не просто с биосферой планеты, а с конкретным жильем или чьим-то логовом, тут, прямо за перевалом, чуть в сторону от вершины. И было это тепло чьего-то живого присутствия.
Родион обернулся, постоял немного, прислушался, примерился к дуновению живого тепла, оценил и пошел прямо на него, уже собранный и серьезный, как и полагается разведчику.
Сразу же за отрогом открывался вид на межгорье: внизу, наверное, была долина — оттуда как из духовки ударило в грудь теплом жилья, — но самой долины видно не было: закрывали широкие каменные террасы. Осторожно, чтобы не потревожить осыпь, Родион начал спускаться и, обогнув одну из скал, увидел самый настоящий, изумрудно-зеленый, с разноцветными кляксами цветов альпийский луг. В левом углу Долины под отвесной скалой стояла хижина, перекошенная, сколоченная из чего попало, но все-таки самая что ни на есть Реальная хижина, а не каменное логово какой-нибудь местной студнеобразной твари. А рядом с ней паслась обыкновенная земная корова. Пегая буренка с девичьими ресницами.
Форпост… От неожиданности Родион остановился, екнуло сердце, но сразу же ошалел — сорвал с себя рюкзак, бешено завертел его за лямки вокруг себя и покатился вниз, прямо на корову, со скоростью экспресса. Бедное животное перестало жевать и недоуменно уставилось на Родиона; а когда он налетел вихрем — отпрыгнуло в сторону. Но Родион успел поймать ее за холку.
— Родимая моя животина! — со смехом повалил ее на землю и заорал: — Буренушка-коровушка, кормилица-матушка! Дай напиться молока, милая ты ладушка!
«Кормилица-матушка» взревела дурным голосом, завращала глазами и замолотила по воздуху копытами. Родион захохотал, отпустил ее, и она, вскочив, ужасным аллюром, вскидывая ноги, отбежала на безопасное расстояние и оттуда уставилась на него.
«Тронутый на мою голову», — всем своим перепуганным видом говорила она, страшно сопя. Родион еще сильнее расхохотался.
Сзади тихо скрипнула дверь, но он услышал, перестал смеяться и повернулся. Из хижины вышел поджарый, темнокожий, совершенно лысый мужчина в страшных лохмотьях. Он сощурился, безразлично посмотрел на Родиона, корову, привычным жестом подтянул повыше, до голого пупа, рвань брюк и, вытащив из кармана молоток, сошел с крыльца. У стены хижины валялась груда упаковочных ящиков, он, не торопясь, подошел к ним, выбрал один и принялся не спеша его разбивать.
Улыбка сползла с лица Родиона. Что-то, что-то здесь не так… Хижина из каких-то обломков, старых, погнутых пласт-металлических листов, сбитых досками; без окон, дверь была когда-то крышкой огромного контейнера с остатками надписи «…eat Corporation», и сам хозяин, худой босой человек в рваных обтрепанных брюках и без рубашки.
Родион поднялся с земли и, машинально отряхиваясь, подошел к нему.
— День добрый, — сказал он.
Человек не ответил. Он развернул ящик раз, другой, примерился и ударил. Родиона он словно не замечал.
— Послушайте, — сказал Родион и положил ему руку на плечо. Человек не отреагировал никак — очевидно, он продолжал бы разбивать ящик и с чужой рукой на плече, — но Родион мягко сжал плечо и повернул его к себе лицом. Тот сразу же обмяк и не сопротивлялся, а только протягивал руки с молотком в сторону ящика и продолжал смотреть в ту же сторону. Как кот протягивает лапы и смотрит на нагретую, теплую подушку, когда его берешь с нее к себе на колени.
Родион встряхнул его и посмотрел в глаза. Взгляд человека был тусклым и отсутствующим.
— Послушайте, — Родион забеспокоился, — что с вами? Человек вдруг затрясся, зафыркал и, булькая, пуская пузыри, сказал:
— Х-гоу! — Мотнул головой, напыжился и добавил: — Г-гоу!
Родион невольно отшатнулся. Человек повел головой, скользнул по нему взглядом как по пустому месту, повернулся и снова принялся разбивать ящик.
Что ушат холодной воды. Сумасшедший где-то в пятистах парсеках от Земли заводит ферму и живет себе припеваючи, в свое удовольствие… Родион оглянулся на корову. Она уже оправилась от испуга и щипала траву. Хвост ее висел неподвижно, как веревка. Впрочем, от кого ей здесь отмахиваться? Сзади, за спиной, хозяин по-прежнему стучал молотком, отбивал шершавые неоструганные дощечки, извлекал из них гвозди и складывал — дощечки аккуратной стопкой, а гвозди в карман брюк. Когда молоток попадал по гвоздю, щелкала короткая искра, но человек не обращал на нее внимания.
Родион вздохнул и открыл дверь в хижину. В хижине было темно, и только сквозь щели в лишь бы как сбитой крыше, пробивались узкие, дрожащие пылью лучи света. Остро пахло запущенным, давно не чищенным хлевом. Посередине хижины на корточках у огромного старинного куба синтезатора сидела беременная, с большим животом, женщина. Она была такая же худая, как и мужчина, и — нет, не смуглая, нет — какая-то серокожая и в таких же отрепьях. К Родиону она не обернулась, а продолжала выщелкивать программу, быстро бегая пальцами по клавиатуре синтезатора.
— My God! — вдруг прохрипело из угла у двери. Родион резко обернулся. В углу, на грубо сколоченном деревянном кресле сидел лохматый седой старик. Руки, сухие, тонкие, лежали на подлокотниках-подпорках, тело было высохшим и дряблым — от него веяло давно забытой болью и мертвой плотью. Жили только дрожащая складками индюшиная шея и большие, почти светящиеся, глаза. Старик завороженно смотрел на Родиона и глотал слюну.
«Паралич, — понял Родион. — Давний, старый. Запущенный. И мне, моему личному комплексу регенерации, не поддастся…»
— I'm blessed, — просипел старик и, раздирая горло, закончил: — if you are not earthmen!
Родион отрицательно покачал головой.
— Я не понимаю, — сказал он и смутился. (А планету, планету-то назвал «The End»! Тоже мне, англоман!)
Старик плакал. Крупные слезы стекали по морщинистым щекам на дрожащий рот.
— My God… My God… Can i hope, what…
Он внезапно затих, только всхлипывал и, моргая, смотрел на Родиона.
— Прошу прощея. Вы не кумуете по-аглицки… — спохватился он. — Та чо та я? Топа сюда, ближте, и опушайтесь.
Родион непроизвольно шагнул вперед. Старолинг… Дед, а дед, а ты, наверное, старый, очень старый, древний, можно сказать, старик.
— Ах да, не на чо… — лепетал старик. Он пошарил глазами по хижине. — Вон-вон у том кугу еща ящик. Вы его подважте и опушайтесь.
Родион выволок ящик из угла, перенес поближе к старику и сел. Совершенно ошарашенный.
— Вы уж прощея мя, — сказал старик, — но я не можече… Он смотрел на Родиона как на заморскую зверушку, большими, со светящимися белками глазами и вдруг, чуть ли не скуля, спросил: — Како там на Земле? Вы давно оттоле? Родион помялся, не зная, что сказать.
— На Земле все нормально. По крайней мере, так было сегодня утром.
— Сегод..? — оборвал его старик и поперхнулся. Глаза его разгорелись. И потухли. — Cod forbid… — забормотал он. — Again… Let me go for goodness' sake!
Он страдальчески закачал головой, захныкал.
— Когда та уже прекращется, когда вы престанете трзать мя? Чем дале, тем скверна… Шарнуть бы в тя чо-нибудь… — тоскливо-тоскливо протянул он и вдруг заорал: — Сковыряй-ся прочь, мержоча тварь! Уже и днем явитесь!
Родион посмотрел в яростные глаза старика, напрягся, подстроился.
— Спокойно. Успокойся. Я — самый нормальный человек. С Земли. Не галлюцинация, не фантом… Человек, — мягко внушил он.
Старик сник, обмяк. Прикрыл глаза.
— Кой час год? — тихо спросил он. Родион сказал.
— Хм… — старик пожевал губами. — Двести годов… Двести… Ейща сумняща, млада члек, тебе тода ще в папухах не было.
«В папухах…» — ошалело подумал Родион и тут вроде бы понял. К чему здесь эта хижина, этот старик, дряхлый, древний, со своим древнелингским диалектом… И все-все остальное… Двести лет назад — ревущие сопла, фотонные громады, релятивизм, архаика…
Какая звездная экспедиция не вернулась из этого сектора? Какая?! Сейчас бы третий том Каталога…
— Ничего, — сказал он старику. — Ничего. Через неделю я закончу здесь дела (не говорить же, что у него авария и раньше чем через неделю корабль не починят) и заберу вас на Землю. Все будет хорошо. — Он легонько похлопал старика по сухонькому мертвому кулачку. — Ничего…
Старик открыл глаза и как-то странно посмотрел на него. Губы тронула язвительная улыбка.
— Искушаешь. — Он невесело рассмеялся. — Годов десять тому, кода… — У старика перехватило горло. — Кода ща была… Бет была… — Он замолчал, моргнул глазами, кашлянул. — Можече, я и обрясця… А им, — старик кивнул на женщину, — Земля не занужна…
Хлопнула дверь. Пригнувшись, в хижину вошел сумасшедший и, немного потоптавшись у порога, присел на ящик в Другом углу.
— Что с ним? — полушепотом, пригнувшись к старику, спросил Родион и указал глазами на вошедшего. — Это после катастрофы?
— Катастрофы? — старик уставился на него, не понимая. Затем захихикал. — Вы мляете, мы терплячи кораблекруша? — спросил он. Его явно веселила эта мысль. — Конче, не без того… Та мы поселянцы, просто поселянцы, вы разумеете? Мы утяпали с Элизабет с ваштой клятой Земли тому, чо были накорма ею по заглотку! Во та как. А ца мои… — он поперхнулся и глухо поправился: — Нашты с Бет дети…
Родион смотрел на него во все глаза.
— И не блямайте на мя так! Не занужна нам вашта Земля, не занужна!
Стало тихо. Женщина перестала клацать клавишами и молча ждала. Наконец окошко синтезатора открылось и извергло на поднос ком белой творожистой массы.
— Постороньте, — вдруг сказал старик, обильно источая слюну. На Родиона он не смотрел. Шея у него вытянулась, голова судорожно задергалась из стороны в сторону — он старался рассмотреть, что делается за спиной Родиона. — Отталите отседа. Час мя будут накорма…
Женщина встала с колен, взяла поднос и направилась в угол. Медленно, коряво, на полусогнутых ногах, ставя их коленками в середину, под огромный обвисший живот. Родион вздрогнул, как от наваждения. Женщина несла свое непомерно большое, колышущееся в такт шагам бремя, но оно, по всему ее виду, не было ей в тягость. Ее организм был только чуть воспален, как и у всякой беременной женщины.
Родион не успел увернуться, она натолкнулась на него, остановилась, подумала и, хотя Родион сразу же отскочил в сторону, прихватив с собой ящик, на котором сидел, обошла это место и приблизилась к старику. Держа поднос на одной руке, она небрежно, ширяя ложкой в рот старика, стала его кормить.
— Невкусна, — закапризничал старик. — Сегодня она как пришарклая… — Он поперхнулся и пролаял; — Ты можешь понеторопе?!
Женщина не обращала на него внимания. Ни на него, ни на его слова. Она тыкала в рот старика ложкой, отрывисто, резко, с методичностью автомата, и он поневоле слизывал и глотал.
— Кода ты уже родишь? — хныкал он, давясь синтепи-щей. — Why, you are fourteen months gane with child… И то, эт како я пометил. Можече родишь — помлее будешь…
Она наконец сочла, что со старика достаточно, вытерла ложку, повернулась и пошла назад. Мужчина, до сих пор неподвижно сидевший в углу, ожил, встал с ящика и двинулся за ней.
— Обожди… — прошамкал старик набитым ртом. — Я ша хоча. Дай ща!
Мужчина и женщина устроились на синтезаторе и, загребая густой молочный кисель (или что там у них?) растопыренными ладонями, степенно насыщались.
— Жале… — протянул старик. — Родина отцу жале… «Дети» хлюпали и чавкали.
— Ца мои дети, — то ли жалуясь, с горечью, то ли просто констатируя, сказал старик Родиону. — Бет была бы невдоволена и воспитата… — Он виновато заморгал, и его глаза стала затягивать мутная пленка. — Эли… Прощая мя, Эли… Я… Эли, я не звинен. Они таки… Эли! Я сам не разумею, чему они таки!
Старик всхлипнул. Он сидел в деревянном кресле неподвижно, каменно, как изваяния фараонов до сих пор сидят на песчаниковых тронах где-то в долине Нила. Как король на троне. Только… плачущий король.
Он всхлипнул еще раз и начал сюсюкать:
— Ты чаешь, Эли, а наш Доти лысый…
Слюна бежала у него изо рта быстрой струйкой прямо на грудь, на остатки ветхой, полуистлевшей одежды. Похоже, в пище было что-то из галлюциногенов.
— Странно, правда? — лепетал старик. — Ведь наследата у нас чиста, и у родинном дряке лысых николе не было… И у Шеллы власы тоже вылапуют… Но я мляю, чо ца от…от… Эли, ты их прощея, Эли?.. Ца ничего, Эли, чо у них… У них будет пупсалик?.. Эли, ца ничего? Эли?!
Родион повернулся и, чуть не сорвав дверь с петель, выбежал из хижины. На волю, на свежий, с озоном, почти как после грозы, воздух, на луг, на изумрудную альпийскую зелень. С земной буренкой…
Ад и рай.
Рай?
Откуда этот луг?
— Привезли. Откуда эта корова?
— Привезли. Откуда вы сами?
— Прилетели. Откуда?!
Родион вздохнул. Переселенцы забирают с собой все, что им дорого, все, что им нужно — ВСЕ, ЧТО ОНИ ЕСТЬ.
Сзади отворилась дверь, вышла женщина и негромко позвала:
— Марта! Ма-арта!
Корова подняла голову и лениво промычала.
«Идиллия, — подумал Родион. — «За морями, за долами, за высокими горами, в краю, полном чудес, фей и маленьких добрых людей, жили-были…» Мечта каждого фермера, золотая мечта детства, иметь в таком краю свой лакомый кусок земли, жирной и мягкой, как слоеный пирог, с вот таким вот лугом, с вот такой вот партеногенезной коровой, с огромным, необъятным выменем… И жить здесь. Боже мой! Утром, рано-рано, по холодку, по своему росистому лугу — босиком, дыша полной грудью… затем кружка теплого, утреннего, только из-под коровы, парного молока…
Ну, вот. «В краю, полном чудес…»
Изгои. Самовольные изгои. Мещане с фермерским уклоном. С придурью. Уйти, забиться куда-нибудь в угол, подальше, в самую-самую темень, но чтоб это был мой, непременно мой, только, лично, индивидуально мой угол! А до моей… то есть его угла, темноты, вам дела нет».
Родион зло рванул с травы рюкзак, закинул его за плечи и, ни разу не оглянувшись, ушел из этой долины с альпийским, чужим, неуместным здесь лугом, вырождающимися поселенцами и коровой, не машущей хвостом.
Семь дней Родион бродил по горам. После этой колонии было ясно, что ни о какой разумной жизни здесь, на планете и даже в самой колонии, говорить не приходится, но на корабле его ждали скука и безделье, и поэтому он лазил по скалам и ждал, пока ремонтники починят корабль и тот насосет побольше энергии. В долину он больше не заходил — не мог себя заставить.
Нужно было сразу выволочить их из хижины, запихнуть в корабль и привезти на Землю, как привозил он до сих пор всякую живность — фауну исследуемых планет. Как каких-то доисторических животных. Ископаемых. Реликтов. Но сейчас уже не хватало ни сил, ни духа — пусть на Земле разбираются, что делать с этим заповедником.
Через неделю Родион наконец вышел назад, к ущелью, где он приземлился. Вышел безмерно уставший, издерганный, с распухшими от бессонницы глазами.
Корабль уже стоял — оживший, подлатанный организм, бок был выровнен, хотя и нес на себе следы скомканной, а затем разглаженной обшивки. По всему было видно, что корабль готов к старту.
Родион прошел мимо бездельничавших роботов, хмуро бросил:
— Марш в отсек — стартуем, — залез в люк и, зарастив перепонку, сел за пульт. Немного подождал, пока улягутся роботы-ремонтники, и стартовал.
Выйдя на орбиту, он проверил энергетический запас корабля — энергии было мало, очень мало, и никакая земная база просто не выпустила бы его (еще чего доброго провалится во Временной Колодец, и тогда только разве что сам черт будет знать, что с ним станется), но тут не было никакой земной инспекции, а оставаться на орбите еще два дня, чтобы подзарядиться, он не мог. Это было выше его сил.
И он рискнул.
Вначале все шло как положено — началось медленное проникновение, и корабль уже почти вошел в межпространство. Родион облегченно вздохнул… и тут вся энергия корабля ухнула лавиной, как в прорву, и корабль на полном энергетическом нуле выбросило назад, на околопланетную орбиту.
«Ну, вот, — подумал он, — доигрался».
Биокомпьютер быстро защелкал, застрекотал и выдал информацию: «Положительный эффект Временного Колодца. Перемещение: двести плюс-минус пятнадцать лет по вектору времени».
— Релятивист! — зло процедил Родион. — Ах ты, мой новый, современный релятивист! Кричите все «ура», бросайте вверх чепчики, встречайте музыкой, тушем и цветами, морем, фейерверком цветов!
Он закрыл глаза и застонал. Ребята встретят его сединой и скрытой насмешкой: «Как же это ты, а?», а Рита… бог мой, почти такая же, только с морщинками у глаз — двухсотдвадцатитрех плюс-минус пятнадцатилетняя — познакомит его со своей, забытого колена, праправнучкой…
Глупо. Все глупо! И мысли глупые, и попался глупо. Как мальчишка, не знающий урока и зачем-то тянувший руку… Внутри было пусто, голодно, сосало под ложечкой. Хотелось… Черт его знает, чего хотелось! Если бы можно было вернуться назад…
Родион посмотрел вниз, на по-прежнему безмятежно-салатную планету. Дважды проклятую им самим и кто знает сколькими ее поселенцами.
После третьего витка, когда корабль уже более или менее заправился, подзарядился, Родион решил приземлиться. «Вернуться назад…»
На этот раз все прошло как положено. Он вовремя уравнял потенциалы, хотя не хотелось, ой как не хотелось! — лучше бы отсюда, сверху, камнем, чтоб в лепешку, на мелкие части, и чтоб даже скорлупа корабля не смогла регенерировать!
Он посадил корабль на лугу, на противоположном от хижины конце долины, и вышел. Двести лет… Луга как такового не было. Вместо травяного ковра были редкие, длинноостролистые кустики, жухлые, жесткие и куцые. Рядом с хижиной… Возле хижины не было коровы. Вместо нее стояло бегемотообразное животное, черное — смоль, бесхвостое, лоснящееся, с туловищем-бочкой, вблизи — цистерной, шлепогубое, с огромными стрекозино-выпуклыми глазами.
Родион подошел поближе. Животное смотрело на него бездумным, безразличным фасетчатым взглядом и, мерно жуя, пускало слюну. Слюна, рыжая и тягучая, медленно вытягивалась, опускалась вниз, растекаясь по земле огромной янтарно-ядовитой лужей, а затем, оставив совершенно черное пятно дымящейся, взрыхленной земли, втягивалась обратно в чавкающую, рокочущую пасть.
Дверь хижины хлопнула, и оттуда выкатился большой, по пояс Родиону, блестящий черным хитином паук о четырех лапах. Он выволок за собой охапку дощечек и тут же, у порога, начал что-то мастерить. Родион подождал, всмотрелся. Работа шла споро, и вскоре из-под лап паука появился готовый упаковочный ящик. Самый обыкновенный. По диагонали просматривалась полустертая надпись: «…eat Corporation» — доски были сбиты в том же порядке, что и четыреста лет назад при упаковке чего-то там…
Паук бросил ящик в кучу других у стены и, прихватив с собой молоток, умчался в хижину.
«Покеда, дядя!»
Родион поежился и шагнул вслед за ним. В хижине, кроме первого, был еще один паук, тоже черный, но жирный и толстый, он возился, как неопытная суетящаяся акушерка, у надсадно гудящего синтезатора, готового что-то произвести.
Родион посмотрел в угол и оцепенел. Там, на своем троне, восседал «король». Одежда на нем истлела, сам он тоже; остался только почерневший, обветшалый скелет. Челюсть давно отвалилась от черепа и валялась на полу в зловонной, разлагающейся куче нечистот.
— Здравствуйте, — сказал Родион. «Welcome», — сказал король.
— Ну, как? Ты доволен?
Молчание.
Затем тихое-тихое, как порыв далекого ветра:
«I see…»
Мимо Родиона с подносом белой, горой, студенистой массы прошмыгнул жирный паук и, остановившись у трона, принялся ложкой бросать ее в скелет. Метко, туда, под верхнюю челюсть.
Родиона замутило, и он выскочил вон.
«Не надо, — подумал он. — Не надо было сюда возвращаться. Зря».
На крыльцо выкатился паук, помялся на лапах, потоптался и вдруг, протяжно, с икотой, позвал:
— Марта-а!
«Бегемот» медленно повернул к нему огромную, без шеи, голову и замычал.

ВОЙНУХА

Пролог

Из доклада Франца Лаобина, профессора сравнительной космической биологии 
(извлечение из стенограммы заседания Коллегиального Совета Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций). 
…Представленный на рассмотрение объект не может быть отнесен ни к одной из известных в космической биологии классификаций. Несмотря на явную схожесть рассматриваемого вида с отрядом приматов, на данном этапе исследований его нельзя отнести к указанному отряду, поскольку человекообразная особь этого вида представляет собой (по нашему предположительному заключению) всего лишь одну из стадий метаморфоза, отдаленно напоминающего метаморфоз насекомых. К сожалению, из представленных для предварительного заключения материалов, полного цикла метаморфоза установить не удалось.
Известно только, что человекообразные особи появляются из океана, обычно под вечер, уже полностью сформировавшимися и не меняющимися на протяжении всего периода существования на данной стадии метаморфоза. Продолжительность существования человекообразной особи оценивается нами, по косвенным данным, в пределах тридцати-пятидесяти лет. По истечении этого времени особь резко утрачивает подвижность, долгое время проводит сидя на песке и, наконец, тесно переплетясь с другой особью, закукливается. Образовавшаяся куколка исчезает — очевидно, ее смывает в океан. Что же происходит с ней далее — то ли куколка переходит в другую, высшую стадию метаморфоза, то ли, продуцируя споры, замыкает цикл метаморфоза, можно только предполагать, поскольку информация по этому вопросу отсутствует.
Как уже указывалось, человекообразная стадия метаморфоза внешне весьма напоминает вид homo sapiens. Вместе с тем наблюдается и ряд отличий, например: волосяной покров теменно-черепной области простирается также и на область шеи (так называемая львиная грива); глазные яблоки закрываются нижними веками; носовые полости снабжены клапанными перепонками, являющимися, очевидно, рудиментами предыдущей стадии метаморфоза; также наблюдается практически полное отсутствие внешних половых признаков, хотя лингвистический анализ местного языка и дает четкое разделение по половым категориям. Единственным признаком, по которому мы пока можем отличить пол особи, является неярко выраженный волосяной покров в виде пушка под глазными впадинами у мужских особей и его отсутствие у женских.
Следует, однако, указать, что разделение особей на мужской и женский пол, предложенное первооткрывателями, весьма условно, поскольку их половые функции не отвечают земным представлениям и проявляются, вероятно, только в период закукливания. Особь на человекообразной стадии метаморфоза быстро усваивает необходимые навыки, так, например, явившаяся из океана особь уже через неделю свободно разговаривает. Вместе с тем следует указать, что накопленные к этой стадии метаморфоза знания, а также вновь приобретенные используются только для игр и исключительно для игр, откуда можно предположить, что психология человекообразных особей весьма напоминает детскую. Является ли это следствием беззаботного существования, обусловленного легкостью добывания пищи или отсутствием половых инстинктов, либо человекообразная особь представляет собой своеобразную, «детскую», стадию метаморфоза, мы можем только предполагать.
Но поскольку «взрослой» стадии метаморфоза на планете не обнаружено, то данное сообщество, несмотря на его ярко выраженную разумность и коммуникабельность, трудно назвать гуманоидной цивилизацией. Скорее, здесь может идти речь о гуманоидной псевдоцивилизации. Если до сих пор критерием определения цивилизации, будь то гуманоидная или негуманоидная, являлось стремление к познанию, пусть даже в странных, нелогичных, а иногда и просто неприемлемых для нас формах, то в данном сообществе, несмотря на его явно гуманоидную структуру, такой критерий отсутствует.
Выводы нашей подкомиссии могут кому-либо показаться несколько прямолинейными и категоричными. Принимая это во внимание, нам бы хотелось предостеречь слишком восприимчивых слушателей от их безоговорочного восприятия. Учитывая, что материал, представленный в нашу подкомиссию, был собран не квалифицированными исследователями, подготовленными к такого рода деятельности, а энтузиастами, весьма далекими от ксенологии, и несет зачастую предвзятую, искаженную, иногда противоречивую и весьма неполную информацию, — следует отнестись к выводам подкомиссии как к предварительным и не принимать их как утверждение, ибо они могут оказаться неверными.

Из дознания Алексея Рюмми и Донована Малышева, членов экипажа корабля ПГП-218 
(извлечение из стенограммы заседания Коллегиального Совета Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций). 
Председательствующий . У меня есть несколько вопросов к начальнику Картографической службы Антуа Бальрику. Скажите, Бальрик, Проект Глобального Поиска осуществляется под руководством вашей службы?
Бальрик . Да.
Председательствующий . Уточните, пожалуйста, цель создания данного Проекта и каким образом он осуществляется.
Бальрик . Цель Проекта? Мне кажется, что среди присутствующих здесь членов Коллегиального Совета она известна всем. Но я готов повторить. Проект Глобального Поиска создан для систематизации изучения и картографии звездных систем и представляет собой предварительную разведку, на основании которой Совет Астронавигации решает, насколько данная система пригодна для дальнейшего исследования и использования ее материальных и энергетических ресурсов. Такая разведка рассчитана на пять-шесть недель, включает в себя картографию исследуемого района и планетарных систем, с чем, в общем-то, справляется автоматика, а в случае необходимости — высадку на отдельные планеты, представляющие, по мнению капитана корабля ПГП, интерес для исследований.
Председательствующий . Что вы подразумеваете под словами: «интерес для исследований»?
Бальрик . Наличие на планете форм жизни.
Председательствующий . Спасибо. Но, насколько я понимаю, это ближняя разведка, не далее пятисот парсеков. Нас же больше интересует, что представляет собой Дальний Поиск.
Бальрик . Дальний Поиск предполагает большую самостоятельность и более широкий круг исследований. Максимальное время исследований — три года, минимальное количество участников — три человека.
Председательствующий . Кто проводит исследования?
Бальрик . Совет ПГП.
Председательствующий . Я спрашиваю о непосредственных исполнителях.
Бальрик . Ближний Поиск является курсовой работой каждого студента штурманского факультета Института астронавигации. В Дальний Поиск уходят обычно дипломники и некоторые наши сотрудники.
Председательствующий . Благодарю вас. Я приношу вам свои извинения за то, что заставил повторить всем известные факты. Но вот передо мной лежат три личных дела: Алексея Рюм-ми, Донована Малышева и Кирша Алихари. Скажите, пожалуйста, каким образом эти три человека, не имеющие никакого отношения к Картографической службе и к космическим исследованиям вообще, могли получить разрешение на Дальний Поиск? Я позволю себе напомнить: Рюмми — кибермеханик, Малышев — воспитатель детского сада, Алихари — поэт.
Бальрик . Спасибо за вопрос. Хоть здесь я могу высказаться по этому поводу. Дело в том, что план работ по Проекту, предложенный нам Советом Астронавигации, настолько превышает наши возможности, что постоянно находится под угрозой срыва. Наши неоднократные обращения в Совет Астронавигации о сокращении плана или хотя бы оказании помощи в проведении исследований остаются без ответа. Вот почему мы вынуждены приглашать энтузиастов со стороны. Они проходят подготовку, сдают экзамены и только после этого направляются в Дальний Поиск. Правда, и добровольцев у нас не очень-то и много. Работа скучная, однообразная, состоящая в основном из сбора информации о звездных системах и лишь в малой степени их непосредственном исследовании, поскольку, как вы знаете, Проект Глобального Поиска создан для картографии самых бесперспективных районов космоса. И то, что экипаж корабля ПГП-218 обнаружил обитаемую планету, — такая случайность, что не стоит ее принимать во внимание. Не удивительно, что добровольцы предпочитают по пять лет стоять в очереди в комплексную экспедицию, а к нам идут люди только таких специальностей, которые заведомо там не понадобятся.
Председательствующий . Благодарю. К вам вопросов у меня больше нет. Алексей Рюмми, скажите, вы проходили подготовку в Картографической службе?
Рюмми . Нет. У меня были любительские права пилота, и это посчитали достаточным.
Председательствущий . Оригинальный метод подготовки!
Бальрик . Но я уже говорил…
Председательствующий . Во-первых, вы говорили о проводимой в Картографической службе подготовке пилотов. Во-вторых, на заседании Совета Астронавигации будет решено, насколько такой подготовки достаточно для экипажей ПГП. В-третьих, я вам слова не давал. Скажите, вас знакомили с «Положением о возможности встречи в космосе с внеземной цивилизацией»?
Рюмми . Я был знаком с этим Положением еще до того, как подал заявление в ПГП, и меня только проэкзаменовали, насколько хорошо я его знаю.
Председательствующий . Почему же тогда вы не покинули Сказочное Королевство сразу после обнаружения на планете разумной жизни, как то предписывает Положение?
Рюмми . Видите ли, я считаю, что Положение является только ориентировкой относительно того, как следует вести себя в космосе при встрече с инопланетной цивилизацией, а вовсе не обязательной установкой. Да вы и сами, просмотрев привезенные нами материалы, смогли убедиться, насколько быстро, легко и, главное, безболезненно нам удалось установить контакт с народцем Сказочного Королевства.
Председательствующий . Вот именно для того, чтобы вы так не считали, вас и должны были соответствующим образом подготовить. Спасибо. У меня к вам вопросов больше нет.
Сталински, член экспертной подкомиссии . У меня вопрос к Малышеву. Скажите, чем вы можете объяснить такую легкость установления контакта с народцем Сказочного Королевства?
Малышев . Ну… Трудно сказать… Возможно, их психологическим сходством с детьми, детской непосредственностью, любознательностью… Понимаете, они именно как дети, и это, пожалуй, самое удивительное и единственное объяснение.
Сталински . Тогда почему на планете остался Алихари, а не вы, ведь у вас вроде бы самая подходящая для данного случая профессия?
Малышев . Гм… Мы тянули жребий.
Председательствующий. О господи! Мы, похоже, тоже имеем дело с детьми. А скажите, Малышев, почему на Сказочном Королевстве вообще кто-то должен был оставаться?
Малышев . Ну, как… Мы ведь оставили там информаторий. Вы это знаете… Должен же быть при информаторий кто-то, кто бы мог показать, объяснить…

Докладная записка Йожеса Родерика, инспектора патрульно-спасательной службы, Любомиру Кроугарту, координатору Совета Астронавигации 
Довожу до Вашего сведения, что в течение пятнадцати суток со дня опубликования в широкой печати рапорта капитана корабля ПГП-218 Алексея Рюмми, нами было зарегистрировано двадцать шесть попыток угона кораблей различных классов с целью посещения Сказочного Королевства. Средний возраст похитителей составляет пятнадцать-шестнад-цать лет. Основными мотивами, выдвигаемыми нарушителями Особого распоряжения о космических полетах, введенного на период подготовки Чрезвычайной экспедиции Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций на планету Сказочное Королевство, являются два: праздное любопытство и попытки установления контактов на дилетантском уровне. Пока нам удается перехватывать этих непрошенных коммуникаторов отчасти потому, что их действия в настоящий момент носят стихийный, неподготовленный характер, отчасти из-за введения жестких мер, обусловленных Особым распоряжением: отмена частных полетов, резкое сокращение плановых исследований Большого Космоса, контроль транспортных и пассажирских линий. 
Вместе с тем, согласно решению Координационной группы планирования исследовательских работ, на комплектацию и подготовку чрезвычайной экспедиции КВЦ на планету Сказочное Королевство отводится три месяца. Обращаю Ваше внимание на то, что сохранение на протяжении всего этого времени Особого распоряжения не только нанесет ощутимый вред, в связи с нарушением структуры транспортно-пассажирских сообщений с Освоенными Системами и срывом исследований Большого Космоса, но и не сможет гарантировать полной изоляции Сказочного Королевства от некомпетентных лиц, поскольку, как уже упоминалось выше, попытки посещения Сказочного Королевства носят пока стихийный и неподготовленный характер, но за три месяца могут созреть в хорошо продуманные и вполне осуществимые, а патрульно-спасательная служба не имеет опыта в подобных делах, так как впервые столкнулась с таким явлением. 
В связи с вышеизложенным патрульно-спасательная служба предлагает в кратчайшие сроки направить к Сказочному Королевству свой крейсер с целью установления на орбите планеты санитарного контроля для перехвата кораблей с некомпетентными лицами. 

1

…И приснилась ему маленькая тонконогая девчонка с длинными льняными волосами, серыми смеющимися глазами и безудержной улыбкой. Она стояла у темного проема огромной тростниковой кампаллы, вся золотая от полуденного солнца, а он шел к ней по зыбкому, хватающему за ноги песку и не мог дойти.
«Айя, — сказал он. — Моя королева…»
И проснулся.
Сегодня, подумал Донован. Уже сегодня я увижу тебя.
Он соскочил с кровати, наскоро умылся, бриться не стал — еще успеется, на эспандер тоже махнул рукой и начал быстро одеваться.
Стереофотографическая Айя улыбалась ему над кроватью.
«Привет, — подмигнул он ей. — Как дела?»
И ему показалось, что Айя заулыбалась еще радостнее. Как во сне.
«До встречи!» — Донован махнул ей рукой и выскочил в коридор.
Быстро прошагал к лифту, поднялся в штурманский отсек и вошел в рубку. Здесь было сумрачно, рабочий свет приглушен, а на огромном, в полстены, обзорном экране лазоревым серпом сияло Сказочное Королевство.
— Ага, вот и он сам, — послышался откуда-то со стороны голос Нордвика. — Здравствуй, Малышев.
Донован рассеянно кивнул. Долетели, подумал он. Вот и долетели… Ну, здравствуй. Я не видел тебя целый год… Целую вечность. Здравствуй… Как я соскучился…
— Ты садись, — сказал Нордвик. — Да садись же! Удружили вы нам. Что вы за маяк там поставили?
— При чем здесь маяк?… — Донован сел и огляделся. В рубке были только комкор Нордвик и инспектор КВВЦ Берзен.
— Маяк? — переспросил он. — Как какой? Обыкновенный, стандартный…
Нордвик поднял на него глаза.
— Ах, так ты еше не знаешь ничего, — сказал он. — Не слышал. Не проснулся… — И он вдруг взорвался: — Молчит ваш маяк, понимаешь?! Никаких следов в эфире!
— Молчит? Как это — молчит? — не понял Донован. — Его даже молекулярный деструктор не берет! Тем более — рядом Кирш… Внутри у него похолодело. Кирш… Что у тебя там случилось, Кирш, что стряслось? Почему ты молчишь, почему молчит маяк?
— Как вы думаете, Малышев, — спросил Берзен, — Кирш не мог отключить его?
— Кого? Маяк? Не знаю… — До Донована наконец дошел смысл сказанного Берзеном. — А зачем это ему могло понадобиться, как по-вашему?
Берзен только пожал плечами.
— Зачем? — вздохнул Нордвик. — Я тоже так думаю — зачем? Но тем не менее он молчит.
От откинулся в кресле и потер воспаленные после ночной вахты глаза.
— Конечно, всякое может случиться, — продолжил он, — но мне лично все это не очень нравится. Я бы даже сказал — совсем не нравится…
Нордвик включил селектор и уже деловым тоном сказал:
— Внимание, объявляется пятиминутная готовность.
Из селектора сразу же послышались отрывистые команды операторов, кто-то включил зуммер, и он стал привередливо верещать.
— Не уходи, — бросил Нордвик через плечо Доновану, — ты еще будешь нужен, — и начал что-то отрывисто говорить в селектор, последовательно нажимая на клавиши.
Донован и не думал уходить. Он сидел в кресле, придавленный известием о непонятном молчании маяка, и на душе у него было сумрачно. Он долго смотрел на Нордвика, как тот отдает приказы, готовя корабль к посадке, и вдруг, неожиданно для себя, подумал: а чего, собственно, расстраиваться? Молчит маяк? Да провались он в преисподнюю со всеми своими потрохами, этот проклятый маяк! Ведь мы прилетели! Понимаете, мы — долетели!.. Ни черта вы не понимаете. Вам плевать, вы здесь никогда не были, никто из вас не знает, что значит сюда вернуться. И вообще, никто здесь никогда не был, кроме нас: Алеши, меня и Кирша. Но Кирш здесь, он остался самовольным послом на Сказочном Королевстве, а Алешу вы сюда не пустили, нашли, что он нарушил устав КВВЦ, разрешив Киршу остаться… А кто-нибудь смог бы нарушить? Увидел цивилизацию — и сразу же свертывай все свои исследования и немедленно возвращайся на Землю — там уж компетентные дяди из КВВЦ разберутся, что и как делать. Может быть, кто другой так бы и сделал. Но не я. Не Алеша. Не Кирш.
Донован покосился на Нордвика, который стоял к нему спиной и сосредоточенно набирал на клавишах пульта вопросы биокомпьютеру, а тот моментально отвечал ему разноцветным перемигиванием на панели. Речевую характеристику Нордвик зачем-то отключил. Ответы биокомпьютера его не удовлетворяли — он часто сбрасывал задание, вводил новое, но нужного ответа так и не получал.
— Чертовы работнички, — выругался он. — Маяк поставили, а координаты засечь забыли. Значит, так… — Он повернулся к Доновану, окинул его взглядом. — Кстати, ты почему сегодня небрит?
Донован демонстративно возвел глаза к потолку.
— Ну, да ладно, — Нордвик сел на свое место. — Брит или небрит — это меня сейчас не очень интересует. Для меня гораздо важнее, чтобы ты вспомнил, хотя бы приблизительно, координаты Деревни. Без маяка на ее поиски у нас уйдет слишком много времени.
Так вот в чем дело, понял Донован. Вот зачем я нужен. Он посмотрел на экран. На лазоревый диск Сказочного Королевства, по которому медленно проползал размытый атмосферой, похожий на сдобный рогалик континент.
— Если тебе понадобится, можно отпустить корабль ниже.
Донован прикрыл веки.
— Не надо, — хрипло сказал он, сглотнув ком в горле. Перед глазами у него стояла Айя. Такая, какой она ему приснилась. Простоволосая, она шла к нему, протянув к нему руки, по безбрежной пустыне и беззвучно звала его, широко раскрывая рот. Смогу ли я найти тебя? Он даже усмехнулся. Смогу, подумал он. С закрытыми глазами смогу.
— Что не надо? — не понял Нордвик.
— Искать не надо.
Донован открыл глаза и, протянув руку, показал на экране, на проплывающем под ними континенте, где находится Деревня.
— Это здесь.
— Здесь?
Донован промолчал.
— Ты в этом уверен?
Донован только кивнул головой.
Нордвик нагнулся над пультом, щелкнул клавишей:
— Пилотская? Раубер, можете начинать. Спуск вертикально вниз до шести тысяч. — Он снова повернулся к Доновану. — Мы выйдем где-то над морем, в стороне от Деревни. Посмотрим сначала, что она из себя представляет. Ну, а потом уже, может быть, и сядем.
— Почему это — может быть? — резко спросил Донован.
Нордвик поморщился и прямо посмотрел в глаза Доновану.
— Потому, что я не хочу, чтобы нас видели из Деревни.
— Почему?
— Потому что ваш маяк молчит. Еще вопросы будут?
Донован вскипел, но сдержался. Только на скулах вздулись желваки.
И в этот момент корабль дрогнул и диск планеты начал увеличиваться, разрастаясь на весь экран.
Нордвик поколдовал над пультом — изображение на экране запрыгало, сместилось, и появился океан с какой-то ненатурально бирюзовой водой и пенными барашками волн. Затем все это уплыло в сторону и появился берег.
— Нет, это не здесь, — сказал Донован. — Деревня дальше на север. Там Лагуна, а сразу же от берега начинается роща…
По экрану сверху вниз заструилась, извиваясь, кромка берега.
— Стоп! — вскрикнул Донован, и изображение на экране моментально застыло.
Лагуна стала расти, расползаться по экрану, все увеличиваясь в размерах. Стала видна песчаная коса, а рядом, за зеленоватой черточкой рощи, появились золотистые точки. Целая россыпь золотистых точек.
— Деревня… — заулыбался Донован.
Нордвик перевел Деревню в центр экрана и дал максимальное увеличение. Появились похожие на стожки сена хижины.
Донован даже зажмурился на мгновенье и мотнул головой. Кампалла Айи стояла на краю Деревни, ровненькая и аккуратненькая, как и год назад Айя, счастливо подумал он. Айюшка!
— Любопытно. — Нордвик весь подался вперед, напряженно вглядываясь в экран. Куртка на нем взъерошилась, жесткий воротник, наверное, резал шею, и он беспрерывно подергивал головой, отчего волосы на затылке приподнимались, открывая неестественно оттопыренное правое ухо и безобразный шрам за ним.
Почему он не сходит к косметологу, неожиданно подумал Донован. Впрочем, он сам был свидетелем, как Нордвик отказался от услуг корабельного врача Риточки Косе, когда она предложила ему провести сеанс косметической регенерации. Точнее, даже не отказался, а просто промолчал, как молчал всякий раз, когда речь шла о Сандалузской катастрофе.
— Заметил? — обернулся Нордвик к Берзену.
Тот кивнул.
— Что? — насторожился Донован.
Нордвик бросил на него быстрый недовольный взгляд.
— Деревня-то ваша пуста, — проговорил он. — И, похоже, давно.
— Как — пуста? — сжалось сердце у Донована.
— Следов на песке нет, — буркнул Берзен.
— Где вы поставили Купол? — спросил Нордвик.
— Купол? — сдавленно переспросил Донован. Взглядом он буквально впился в экран. Песок между кампаллами Деревни был прилизан ветром. И, действительно, никаких следов. — В Пустыне… Километрах в пятнадцати к югу…
Нордвик молча принялся крутить ручку настройки оптики. Деревня с рощей уплыла за кромку экрана, проползли серо-оранжевые пески… И вдруг на экране появилось нечто несуразное, просто не имеющее права на существование здесь, на Сказочном Королевстве. Химера.
«Что это?» — обомлев, подумал Донован. Он почувствовал, что летит в какой-то бездонный колодец. Он не верил своим глазам. Он не хотел им верить!..
Купола как такового, каким они поставили его здесь, не было. Одни развалины. Да и не самого Купола, а каких-то допотопных сооружений из рыжего рыхлого кирпича, местами разрушенных до основания, оплавленных, с глубокими свежими бороздами и выбоинами. Кое-где кварталы представляли собой непроходимые горы битого кирпича, напополам с крупчатой пылью. И — не единой живой души. Все то ли попрятались, то ли здесь на самом деле уже никого не было, хотя в одном из кварталов что-то чадило густым черным дымом. Внезапно один из полуразрушенных домов вспучился, вспыхнул и разлетелся обломками кирпича. Тотчас из соседних домов, из темных провалов окон выплюнулись несколько тонких ослепительных лучиков и суетливо заметались по улице. На стенах после них оставались раскаленные рытвины со сверкающими потеками, а кое-где подрезанные под основание руины неторопливо, замедленно, как при малой гравитации, обрушивались на улицу. Со снопами искр и тучами пыли… Непонятно и страшно.
— Прилетели… — процедил Нордвик и выключил экран.
Ратмир Берзен сидел, крепко вцепившись в подлокотники кресла, и недобрым долгим взглядом смотрел на Донована. В этот момент его круглое добродушное лицо было страшным.
— Что там происходит? — медленно проговорил он.
По лицу Донована катились крупные капли пота. Если бы он знал!
— А ты еще не понял?! — выкрикнул Нордвик. Он отвернулся и включил селектор. — Внимание по всему кораблю! Объявляется особое положение! Десантной группе, группе радиолокации и лазерного контроля — готовность номер один. Вывести крейсер на круговую экваториальную орбиту…
Вот так, с ужасом думал Донован. Он уже не слышал, что там дальше говорил Нордвик. Да, действительно, — прилетели… На сказочную, тихую, спокойную планету, где все хорошо, где все люди — как дети, где смеются, радуются, веселятся на всю катушку… Играют! И в какие только игры не играют!.. Играли. Год назад. А сейчас, похоже, здесь идет война. Странная какая-то война. Будто призраки воюют или невидимки. И не воюют, а так, развлекаются. Сидят себе по подвалам да изредка постреливают… Да взрывают дома, какие вздумается…
— Ну, что будем делать? — спросил Нордвик.
— Что делать… — медленно роняя слова, проговорил Берзен. — Во первых, я отменяю твое распоряжение о готовности номер один десантной группы. Мы не Чрезвычайная экспедиция КВВЦ, а всего лишь крейсер патрульно-спасательной службы, посланный к Сказочному Королевству для обеспечения санитарного контроля, и не имеем полномочий на вмешательство во внутренние дела этой цивилизации.
Нордвик явно не ожидал такого поворота.
— Предлагаешь сидеть сложа руки? — с трудом сдерживаясь, сказал он. — Думаешь, это их внутреннее дело? Или только надеешься?
— Во-вторых, не надо пороть горячку, — продолжал Берзен. — У нас есть полномочия забрать Кирша Алихари с планеты. Уж он-то в курсе событий, происходящих на Сказочном Королевстве. Но даже если он и погиб в этой заварухе, у нас есть человек, который уже контактировал с народцем Сказочного Королевства, имеет там друзей и знакомых, и ему будет легче, чем нам с вами, установить во время акции изъятия с планеты Кирша, что же там происходит.
Донован сидел съежившись, его трясло. Лицо стало серо-белым, словно мрамор.
Нордвик скрипнул зубами.
— Ну что ж, — недовольно сказал он Берзену, — командуешь теперь ты…

2

Это была дорога. Самая настоящая, будто земная биостеклопластовая дорога. Чуть хуже, чем магистральное шоссе. Она выползала из-за бархана, текла по песку серебряным речным руслом и кончалась тут, чуть ли не в центре пустыни, зарывшись в песчаные холмы.
Феликс осадил «богомола».
— Донован, — растерянно спросил он, — что это — их дороги? Они умеют их строить?
Донован зло глянул на него, но ничего не сказал. Рывком распахнул спектроглассовый фонарь «богомола» и выпрыгнул на шоссе.
Шоссе как шоссе, подумал он с тоской. Зачем ты здесь?
Шоссе звенело под каблуками настоящим земным стеклопластом, и было видно, как занесенные на него ветром песчинки медленно ползут к обочине. Донован опустился на колени и руками разгреб песок. Край дороги был неровен и бугрист, местами в него, как в леденец, вкрапились полурасплавленные песчинки.
— Что там такое? — громко спросил Ратмир и тоже выпрыгнул из «богомола».
— Да так… Собственно, ничего.
Донован провел ладонью по краю дорожного полотна и засыпал его песком. Как рашпиль. Брак. А фактура-то земная…
Ратмир остановился рядом.
— Нашел что-то?
Донован покачал головой.
Ратмир потоптался на месте, присматриваясь к полотну дороги.
— Ты думаешь, Кирш?
— Ничего я не думаю! — огрызнулся Донован и поднялся с коленей. Он отряхнул песок с брюк вытер руки о куртку и посмотрел на Ратмира.
Задумчиво выпятив нижнюю толстую губу, Берзен ковырял каблуком ботинка биостеклопластовую поверхность дороги.
— У Кирша было что-нибудь для ее постройки? — спросил он.
Донован отвернулся. Пошел бы ты со своими расспросами…
— Было, — буркнул он. — Все, что мы здесь сделали и что оставили, полностью изложено в нашем отчете Комиссии.
— Ах, да, большой синтезатор, — вспомнил Ратмир. — Я, кстати, был очень удивлен, когда узнал, что в экипировке вашего корабля оказался большой синтезатор — словно вы летели не обыкновенными исследователями, а колонистами или, по крайней мере, строителями курортных городков.
Он вздохнул и стукнул каблуком по дороге. Полотно дороги отрывисто звякнуло.
— Похожа на земную, не находишь?
Доновану перехватило горло. Он поднял глаза и посмотрел на дорогу. Расплавленный ручеек песка, вытекающий из-за бархана.
— Похожа… — Он зябко повел плечами. Почему я не могу врать? Почему я не умею врать?! Не похожа она, в том-то и все дело! Она — земная… Донован провел рукой по лицу. А как бы мне хотелось уметь врать… Спокойно так, глядя в глаза… врать, улыбаясь, веря самому себе. Своей лжи. Пожалуй, это самое главное — чтобы самому верить своей лжи! Ничего бы я не хотел так сильно, как того, чтобы все, что я вижу, что я чувствую, что предчувствую, оказалось самой обыкновенной ложью. Слышишь, Кирш, — самой обыкновенной ложью! Самой заурядной…
— Донован? — осторожно тронул его за плечо Ратмир.
— Что? — встрепенулся Малышев. — Да, сейчас поедем.
И он быстро зашагал к «богомолу».
У самого борта «богомола» Донован остановился, пропуская Берзена вперед, и оглянулся.
Пустыня. Серо-желтые барханы, песок, песок… До самого горизонта. А над песками зеленоватое небо с еле заметными нитевидными облаками и солнце. Жгучее, пылающее. И дорога. Сказочное Королевство, почему ты сегодня невесело?
В тот день он ушел на «попрыгунчике» в Пески брать пробы. Алеша тоже ушел куда-то: то ли в океан, то ли по побережью, и в Деревне остался один Кирш. Он, наверное, купался вместе с человечками в Лагуне и играл с ними в мяч, потому что, когда Донован вернулся, все они тесным кругом лежали на песке и, затаив дыхание, слушали побасенки Кирша, а чуть в стороне сиротливо лежал мокрый, вывалянный в песке волейбольный мяч.
Донован выбрался из «попрыгунчика», но все были настолько увлечены рассказом Кирша, что его никто не заметил. Он очень удивился таким небывалым педагогическим способностям Кирша, и, вместо приветствия, заулюлюкал на манер сустеков с Патагоны, собирающихся на ночное пиршество. На Земле, когда он еще работал в детском саду, на его воспитанников это обычно производило впечатление.
Все, как по команде, подняли головы, и тотчас из кучи тел выскочила золотистая фигурка Айи и со всех ног бросилась к нему. Она бежала ему навстречу, радостная, довольная, растрепанная, крича на все побережье:
— Ды-ы-ылда! Дылда приехал!
Подпрыгнув, повисла у него на шее, уткнулась носом в ухо, и, чуть задыхаясь от быстрого бега, выпалила:
— Милый мой, хороший мой Дылда!
Донован остолбенел.
— Ведь ты Дылда, да?
Она взъерошила ему волосы.
Донован ошарашенно посмотрел на Кирша. Тот, ехидно сощурившись, смотрел куда-то в сторону и что-то весело насвистывал.
— Это он научил тебя? — кивнул Донован в сторону Кирша.
— Ага! Я спросила его, как будет по-земному: «Самый добрый, самый умный, самый сильный, и хороший, и красивый, самый длинный из людей», и он сказал, что Дылда… А что — неправда?
Донован представил, как Айя пробовала на вкус предложенное Киршем слово, долго катала на языке, прищелкивала… И как оно ей понравилось. Он улыбнулся.
— Правда.
Ратмир высунулся из «богомола» и посмотрел в пустыню. Туда, куда смотрел Донован. Ничего не обнаружив, он осторожно окликнул Малышева.
— Да? — Донован очнулся. Затем тяжело вздохнул и полез через борт.
— Поехали…
Феликс вывел «богомола» на шоссе, и сразу же по дну, словно нож по сковородке, завизжали растираемые в пыль песчинки. Он приподнял машину над шоссе и пустил ее в нескольких сантиметрах над поверхностью.
Дорога, изгибаясь, шла вокруг бархана. Чувствовалось, что на этом участке ее биосиликатное квазиживое змеиное тело расслабилось, растеклось по песку, готовясь сократиться, сжаться и вполз-ти на вершину бархана, пока песок не успел засыпать шоссе. Далее дорога ныряла между двумя холмами и круто взбиралась на вершину следующего баркана. Казалось, так будет тянуться до бесконечности. Было жарко и сухо. Необыкновенно сухо. И пустынно. Пески. Континент песков. Целая планета песков.
— Ну и сушь! — просипел Феликс. Уже от одного вида крупнокристаллического песка, пропитанного солнцем, першило в горле и все время хотелось пить. Он поляризовал козырек светофильтра. — Лично я никогда бы не назвал все это Сказочным Королевством. Разве что в сравнении с детской песочницей…
Он хотел еще что-то добавить, но тут «богомол» вылетел на бархан, и прямо перед ним выросла ярко-оранжевая громада дорогозаливочного комбайна. «Богомол» прыгнул, перелетел через него, и Феликс сразу же затормозил.
— Ну вот, — Ратмир посмотрел на Донована. — Кажется, теперь мы знаем, как делалось это шоссе.
Комбайн был новенький, можно сказать, с иголочки. Он стоял, половина на шоссе, носом в песке и резал глаза люминофорной окраской. Ни царапинки, ни облуплинки. А рядом, на обочине, в полусогнутом состоянии замерли два универсальных кибера. Руки у них скрючились на животах, головы опущены — ни дать ни взять каменные бабы в Голодной степи.
Феликс выпрыгнул на шоссе, обошел комбайн вокруг, постучал по его цистерне и залез в кабину. Было слышно, как он там ворочается, чем-то звякает, чертыхается, очевидно, пытаясь завести. Комбайн не заводился.
Не заведется, тоскливо подумал Донован. Он вдруг почувствовал, что ему стало все безразлично — какая-то пустота в душе. Апатия. А вокруг тишина, не как на Земле, глухая… неживая какая-то, даже песок не шуршит… Странно и одиноко. Стоит заглохший новенький комбайн, зарывшись носом в песок, стоят обесточенные киберы… Буднично, обыденно, заброшенно. И жутко.
Из кабины комбайна наконец выбрался Феликс.
— Черт… — Он пнул машину ногой. — Не заводится. А цистерна, между прочим, полнехонька.
— Да? — Донован неприязненно повел глазами за Ратмиром, обошедшим комбайн и остановившимся у киберов, и отвернулся.
— Такое впечатление, — продолжал Феликс, — будто комбайн только что заправили, вывели на дорогу, а здесь бросили.
— Донован, — позвал вдруг Ратмир. Он с интересом копался во внутренностях одного из киберов. — Подойди-ка, пожалуйста, сюда.
Донован оторвал взгляд от пустыни и, неторопливо выбравшись из «богомола», пошел к Берзену.
Кибер был несерийный, без заводского номера. Сразу видно, что это продукт местного производства: пластхитин шероховатый, неотполированный, и даже на глазок заметно, что кибер сделан наспех.
— Посмотри, — сказал Ратмир и с трудом отогнул клешню кибера от живота.
Донован поежился. Даже так, подумал он, глядя на развороченный, с острыми оплавленными краями живот.
— Как ты думаешь, что бы это значило?
А ты не понимаешь, — зло подумал Донован. Неужели ты такой дурак, что не понимаешь? Или ты просто хочешь позлить, показать, во что обошлась Сказочному Королевству наша беспечность?
Феликс протиснулся вперед, ощупал рваные края на корпусе кибера.
- Деструктором… — пробормотал он. Затем заглянул под кожух. — А сделано, между прочим лишь бы как… Словно только для того, чтобы вспороть им животы.
Ратмир вскинул брови.
— По-твоему, это бутафория? — быстро спросил он.
— Бутафория? — Феликс недоуменно посмотрел на него. — Нет, почему же… Я вовсе так не думаю. Просто впечатление такое, будто их делали топором: тяп-ляп — и готово.
Ратмир потер подбородок.
— Значит, по-твоему, они могли передвигаться?
— По-моему, они здесь работали.
— Да?
С каким глубокомысленным видом ты здесь копался, подумал Донован. Он сцепил зубы, чтобы не сорваться.
— Ладно. Разберемся позже, — проговорил Ратмир. — Поехали.
Феликс пожал плечами. Мол, в чем, собственно, разбираться?
Они забрались в «богомол», задвинули фонарь, и Ратмир заставил всех заново проверить индивидуальную защиту. Все было нормально, комплекты новенькие, только что заряженные. Феликс снова поднял машину над дорогой, и они двинулись дальше.
Донован обернулся назад и проводил взглядом дорогозаливочный комбайн. Первая веха…
Не нам бы сейчас здесь быть, с тоской подумал он. Сюда нужно людей умных, которые смогли бы во всем разобраться, сделать что-то… Тех, кто имеет право что-то сделать! А мы ведь всего-навсего обыкновенный патруль со строго ограниченными полномочиями: забрать с планеты Кирша и на орбите дожидаться полномочной экспедиции КВВЦ Да еще охранять планету от самовольных коммуникаторов…
Донован вдруг почувствовал, что в кабине необычайно тихо, и спины у Ратмира и Феликса напряженные, застывшие. Он чуть приподнялся и через их головы увидел развалины.
В первом же квартале развалин их обстреляли и Ратмир приказал остановиться. Стреляли из-за обуглившихся руин, гнилыми зубами торчавших на перекрестке, пули с неприятным чмоканьем вонзались в силовую защиту и лепешками сползали на засыпанную гарью и обломками кирпича землю.
— Хорошо нас встречают, — нервно улыбнулся Берзен. — Как вы считаете?
Донован встал с кресла, выпрямился, шумно вздохнул и, распахнув фонарь «богомола», выпрыгнул на мостовую. Стрелять сразу же перестали. Затем из «богомола» выбрался Ратмир и стал внимательно ощупывать взглядом окрестности.
На что же это похоже? — думал Донован. Ведь похоже на что-то. Ужасно похоже… Глубина улицы была непривычно светлая, затянутая белым спокойным туманом, вокруг звенела тишина. Как после побоища. И он понял, почему там, за перекрестком, так светло. Не было там просто ничего. Ни домов, ни улицы. Пустота. Тихо и спокойно… Как на кладбище.
Краем глаза Донован уловил, как на оплавленной стене, за насыпью из строительного хлама, зашевелилась кучка пестрого тряпья. Он резко повернулся, но уже ничего не увидел. И тут его захлестнула злость. Ах, даже так! В кошки-мышки, в казаков-разбойников играем! Он оглянулся на Ратмира, все еще топчущегося у «богомола», и стал 6ыстро взбираться по насыпи битого кирпича.
— Донован, ты куда?! — закричал Ратмир. — Стой!
Малышев даже не обернулся. Он почувствовал, как за стеной кто-то снова закопошился, рванулся туда, одним махом перепрыгнул ее и успел поймать за шиворот всклокоченного, перемазанного сажей и грязью с головы до ног человечка.
— Пусти! — заверещал тот и ударил Донована прикладом деструктора. — Я кому говорю, пусти!
— Это еще почему? — переведя дух, Донован всмотрелся в черное от копоти лицо и узнал человечка. — Олли?
— Ну пусти, — взмолился человечек. — Просят же тебя, как человека, пусти!
Донован вскипел.
— Это что еще за глупости?! — заорал он. — А ну, быстро отвечай, что у вас здесь творится? Где Кирш?
— Ну прошу тебя!.. — завизжал Олли и вдруг, изловчившись, укусил его за руку.
Донован — больше от неожиданности, чем от боли — разжал пальцы, и Олли, вырвавшись на свободу, стремглав бросился к полуразрушенной гранитной лестнице, ведущей куда-то вниз, в подвал. И уже казалось, что он сейчас нырнет в темный провал подземелья и скроется с глаз… Но не успел. Из-за шлакоблочной кладки встал бронзовый от загара, голый человечек с автоматом у бедра и прошил Олли очередью.
Донован окаменел. А человечек быстро перепрыгнул через кладку, через еще шевелящегося Олли и исчез в проломе стены.
— Дурак, — сказал Олли и захныкал. — Ты, Дылда, дурак. В такую игру помешал играть…
Он согнулся и костенеющими пальцами начал вытаскивать пулю из рваной раны.
Боже, простонал Донован. Ведь они же не чувствуют боли… Ведь они совсем не чувствуют боли! Они даже не знают, что это такое!
Его замутило.
И в этот момент появился запыхавшийся, красный Ратмир.
— У-ух! — облегченно выдохнул он, увидев Донована, опустился на обломок стены и вытер платком потное лицо.
— Я за тобой по всем развалинам гоняться не намерен, — сказал сердито. — У меня не тот возраст, чтобы в жмурки играть.
Он прислонился к стене:
— Что тут было? Я слышал: стрелял кто-то… Донован неверной походкой двинулся прочь.
— Пошли, — сказал он Ратмиру. — Здесь все заняты… Очень заняты. Здесь нам никто ничего не скажет. Поехали в Деревню.
Ратмир хотел что-то возразить, но тут же осекся. Лицо его вытянулось. До сих пор Донован закрывал своей фигурой вход в подвал, но сейчас, когда он отошел, Берзен наконец увидел на выщербленных гранитных ступенях скорченный, окровавленный труп маленького человечка.
Донован словно оступился.
— Что же это я… — Он резко побледнел и, опустившись на груду мусора, стал усиленно растирать виски.
Во всей страшной наготе он представил, что где-то в этом отвратительном городе, вот так же, на исковерканных, припорошенных серой штукатуркой ступенях, лежит Айя.
— Нy что же это я… Прямо как последний подлец… Похоронить бы его надо… а?

3

Сверху Деревня выглядела большой песчаной поляной в редколесье; кампаллы казались аккуратными стожками из тростника. По центральному проходу ветер заводил песчаные волчки, и они маленькими смерчиками мчались от хижины к хижине почти незаметными сверху полутенями. Деревня была пуста. Ветер давно замел все следы, насыпал песка на стены кампалл, и его никто не убирал. Тростник местами разлезся, и хижины зияли черными прорехами.
Феликс медленно провел «богомола» над крышами кампалл и завис над самым центром Деревни.
— Пусто. — Он посмотрел на Донована и сразу же отвел взгляд.
Донован сидел скрючившись в кресле: глаза его лихорадочно блестели из-под козырька шлема, желваки перекатывались по скулам.
— Здесь сядем? — неуверенно спросил Феликс.
— Что? — Донован прокашлялся. Одернул куртку. Стряхнул с коленей какие-то несуществующие крошки.
— Сядем? Да, да, сядем, — у него было что-то с горлом. В гортани застрял хриплый, горький ком. Он мотнул головой, пытаясь проглотить его.
— Давай на том конце Деревни, — указал он рукой.
Феликс кивнул, развернул «богомола» и, проведя его на окраину Деревни, опустил на песок. Донован застыл, только тик дергал правую щеку.
— Пойдем? — предложил Ратмир.
Донован ничего не ответил, вскочил с кресла и выпрыгнув из машины, зашагал к ближайшей хижине, оставляя на сухом сером песке бугристые воронки следов.
Он дошел до хижины и бессильно уцепился за косяк. Сердце бешено колотилось.
Айя, с болью, подумал он. Где ты сейчас, Айя?
Хижину бросили. Не так давно — месяца два назад, но запах жилья уже успел выветриться, стены обветшали, на циновках лежал ровный слой песка и пыли, со стоек свешивались обрывки гамаков. Веяло безлюдьем и запустением.
Донован потоптался на пороге, отвернулся и безжизненно поплелся назад. Километрах в пятнадцати к юго-востоку что-то урчало, стрекотало, изредка бухало, и тогда над горизонтом среди бела дня мигала зарница. А сзади, в черном провале хижины, шепеляво насвистывал сквозняк и раскачивал огрызки веревок…
Донован подошел к «богомолу», сорвал с себя шлем и бросил его на дно машины. Лицо у него осунулось и потемнело, будто он успел загореть за эти несколько минут.
— Пошли купаться, — хрипло, ни на кого не глядя, выдавил он и, не ожидая согласия, пошел сквозь рощу к Лагуне, на ходу расстегивая куртку.
Феликс встревоженно глянул на Берзена.
— Иди тоже искупайся, — сказал Ратмир. — И заодно присмотри за ним. А я пока переговорю с Нордвиком.
— Хорошо, — кивнул Феликс. Он спрыгнул на песок и зашагал вслед за Донованом.
Донован разбросал одежду по всей роще, с отвращением сдирая ее с себя и швыряя на кусты, на песок, себе под ноги, вышел на пляж уже в одних плавках и забрел в воду. Вода в Лагуне была теплой, парной, вечерней. Не то. Сейчас бы холодную ледяную, отрезвляющую, чтобы встряхнуться, промерзнуть до костей, поработать как следует: взмах — гребок, взмах — гребок, голову под волну, — сбить дыхание, устать, безмерно физически устать… Нет, не получится так.
Донован лениво перевернулся на спину. Сзади, ужом скользя по воде, его догонял Феликс. Он подплыл поближе, фыркнул, тоже лег на спину и затих. Вода была туманно-зеркальной и почти неощутимой. Она легонько баюкала, усыпляла, чувствовалось, что она куда-то ненавязчиво тянет, уносит от берега, и это было приятно, и противиться ей не хотелось.
Их снесло на песчаную косу. Донован задел затылком дно, поначалу не понял, что это так назойливо трет ему голову, удивился и встал на ноги. Воды было по колено. Над тихим гладким океаном за косой висел сиренево-зеленый мягкий закат — будто свежая, еще мокрая акварель, — а на песке, буквально в двух шагах от Донована, спиной к нему, сидел словно вырезанный из черной бумаги человечек и строил вокруг себя песочный городок.
Донован вздрогнул. Сзади шумно забарахтался в воде Феликс, выскочил на берег и тоже застыл от неожиданности.
Человечек поднял голову.
— Дылда? — удивился он. — Ты вернулся? Здравствуй. Я всегда знал, что ты вернешься… — и снова принялся что-то сооружать из песка. — Иди сюда, — позвал он, — помоги. У меня что-то не получается.
Донован проковылял к нему непослушными ногами и пал на колени прямо на песочные постройки.
— Ты что?! — Человечек вскочил. — Не видишь, что ли? Ты…
— Обожди, — Донован усадил его на песок.
Человечек весь дрожал от обиды и негодования
— Извини, Райн, — сказал Донован. Губы его прыгали. — Ну, извини. Сегодня сумасшедший день Где вы все? Куда, почему ушли из Деревни?
— А-а… — скривился Райн. — Все ушли в Войнуху играть. — Он махнул рукой в сторону развалин
Феликс подошел поближе.
— Что он говорит? — спросил он.
Донован досадливо отмахнулся.
— Что это такое? Что у вас тут вообще творится?!
— Войнуха? — удивился Райн. — Это игра такая. Только шумная и длинная очень… Мне она не понравилась, и я ушел.
Он стал поправлять растоптанные домики.
— Ее Кирш придумал, — добавил он.
Донован зажмурился. Кирш, подумал он. Все-таки это ты, Кирш. Что же ты тут натворил…
— А ты надолго вернулся? — спросил Райн, прихорашивая песочную пирамидку. — Мы вас ждали: и тебя, и Алешу… И Айя тебя ждала… — Он разгладил песок. — Скажи, что бы мне в центре соорудить?
Донован не слышал. Внутри все оледенело. В висках стучала кровь: ждала… Она его ждала! Только почему — ждала? Почему — ждала, а не ждет?
— Что с ней? — прохрипел он.
— С кем? — Райн удивился. — С Айей? А ты разве не видел ее? Она в Деревне…
Донован обомлел. Он вскочил, засуетился, но сразу же сник, обмяк.
— Неправда, — тихо сказал он. — Неправда это. Зачем ты врешь, Райн?
— Вру? — обиделся Райн. — Я не вру…
— Ее нет в Деревне. Я был там — кампалла ее пуста. Давно пуста.
— А-а… Вот ты о чем. — Райн начал лепить песочную башню. — Она сейчас живет в кампалле Ийо. Как вернулась из Города, так перебралась туда и живет.
Донован непонимающе уставился на него.
— Ты… Это правда?
— Правда. А почему нет?
Донован рванулся к Лагуне, прыгнул и, бешено взбивая в пену воду, поплыл к берегу. Феликс недоуменно посмотрел на Райна, затем вслед Доновану и, поминутно оглядываясь, тоже вошел в воду.
— Ну вот. Пришли, напакостили… — Райн принялся поправлять разрушенный песочный городок.
Донован выбрался на берег и побежал в Деревню. О Феликсе, безнадежно отставшем посреди Лагуны, он уже не помнил. Быстрее, быстрее, подгонял он себя, не замечая, что ветки кустов хлещут его по голому телу. Остановился он только у кампаллы Ийо. Перевел дух, вытер локтем лицо и наконец отважился заглянуть внутрь хижины.
В кампалле было чисто прибрано, тихо и уютно. Пахло морем и листьями тмитянного дерева. На потолке уже начинал светиться большой оранжевый светляк, а стены мерцали голубыми искрами. Кампалла была жилой.
Донован свыкся с полумраком и увидел, что в углу, закуклившись в паутину гамака, как в кокон, чуть слышно посапывала Айя. Сплюх ты мой милый, умиленно подумал он и одними губами позвал:
— Айя… Айюшка!
Айя сладко чмокнула, потянулась и открыла глаза.
— Донован, — удивилась она ему, как видению, и встала, закачавшись в гамаке.
Он шагнул к ней.
— Дыл-да… — все еще не веря, прошептала Айя и кончиками пальцев коснулась его мокрой груди.
— Дылда, — сказала она счастливо, — ты мне сегодня снился… — И она, обхватив его шею тоненькими прутиками рук, уткнулась носом в соленое плечо.
Милая ты моя, подумал Донован. Хорошая ты моя Золушка, принцесса с льняными волосами… Как я тебя нашел… Нет, как я тебя искал, боже, как я тебя искал… Чего я не передумал, как за тебя боялся.
Она легонько оттолкнула его, отстранилась.
— Донован, — сказала по-своему, чуть искажая его имя. — Ну, здравствуй, Донован. Как я по тебе соскучилась… Ты купался в Лагуне? Мокрый весь…
Айя провела ладонью по его щеке. Донован снова привлек ее и поцеловал в висок возле левого глаза.
— Здравствуй, Айя…
— И все? — лукаво спросила она. Он поцеловал ее в правый висок.
— И все? — Она сделала вид, что обиделась, надула губы. — А дырку?
— Что — дырку?
— В пузе! — звонко крикнула она, цыкнула сквозь зубы и неумело, по-детски провертела пальцем ему живот.
— Ах, ты, проказница! — Он подхватил ее на руки и закружил по кампалле.
— Ой-ей! Бешеный, бешеный! — захлебывалась она смехом, а он кружил ее по кампалле, закрыв глаза и зарывшись лицом в ее волосы.
— Обожди, — вдруг затеребила она его, — остановись…
Донован перестал кружиться и открыл глаза. В дверях черным силуэтом стоял Ратмир. Донован смутился и отпустил Айю на пол.
— Возьми одежду, — протянул Ратмир узел. — Разбросал по всему берегу.
Донован машинально взял вещи.
— Это Ратмир, — сказал он Айе. — Познакомься.
— Он вместо Алеши?
— Нет, — усмехнулся Ратмир. — Я сам по себе. Нe помешаю?
— Ты можешь говорить? — удивилась Айя. — Донован как прилетел, так сразу не мог…
Ратмир прошел в кампаллу.
— Можно, я сяду?
— Пожалуйста…
Айя вдруг стала тихой какой-то, собранной, будто сразу подросла. Как будто она могла подрасти…
Ратмир осмотрелся. Сесть, собственно, было не на что. Пол был застелен серыми квадратами циновок, на нем стояли четыре махоньких детских пуфика, пушистых, как одуванчики, но уж настолько миниатюрных, что садиться на них было боязно, а сидеть и того более — неудобно. И тогда он опустился на пол, на тонкий, как бумага, коврик.
Спрашивать будешь, тоскливо подумал Донован. Неужели ты ничего не понял, ничего тебе не ясно? Впрочем, конечно, ничего…
Айя оглянулась на Донована, пододвинула ногой пуфик и села.
— Ты говорить пришел? — спросила она Ратмира. — Ведь видно, что не просто так, не играть, не сказки сказывать, а расспросить, узнать что-то. По делу. Да?
— Да, Айя… — Ратмир запнулся и отвел глаза в сторону. — Нам нужна твоя помощь.
Айя от неожиданности смутилась, опустила голову.
— Что у вас тут происходит? — спросил Ратмир. — Откуда эти развалины, пулевое оружие, интеграторы, термические и лучевые бомбы — вся эта архаика, все эти отбросы, исчезнувшие на Земле два века назад? Кто вам все это дал, кто надоумил кто научил? Кирш? Зачем вам все это? Что вы не поделили? Что вы этим самым приобрели?! Деревню бросили… Купол исчез куда-то…
Он глянул на Айю и осекся. По ее лицу было видно, что она ровным счетом ничего не понимает.
— Что он говорит? — недоуменно обратилась она к Доновану.
Донован молчал.
— Кирш, — выдохнул Ратмир. — Где Кирш?
— В Городе… — робко проговорила Айя. — Кирш в Городе. Вы были там?
— Были, — сказал Ратмир и умолк.
— Кирш там. Он в лабиринте под Куполом. Правда, Купол разрушили, когда началась Войнуха, но если вам очень нужно, я вас туда проведу…
— Н-да… — протянул Ратмир. Его передернуло. -
Вы даже еще больше дети, чем я о вас думал…
И застыл.
Понял, подумал Донован. Наконец ты тоже понял.
Айя растерялась. Она не воспринимала эту чужую, тяжелую тревогу, не чувствовала ее, хотя она относилась прямо к ней, ко всем человечкам, ко всему Сказочному Королевству.
— Это… игра, — тихо сказала она и повернулась к Доновану, ища поддержки.
…Они поставили Купол километрах в пятнадцати от Деревни. Это был обыкновенный стандартный купол, какими снабжают каждую исследовательскую группу для работы на безатмосферных планетоидах, но они его расширили и приспособили под информаторий. Затем переправили туда библиотеку и фильмотеку, в подвале установили большой синтезатор, сделали с его помощью массу псевдоэкспонатов, заставили ими все залы и комнаты, навели в них стереоэффекты, контуры псевдообоняния, псевдоосязания и псевдоприсутствия, и в Куполе ожил уголок Земли.
Восторг, с которым человечки приняли Купол, превзошел все ожидания. В зале с экспозицией лесного озера они в мгновение ока разогнали всех ящериц и черепах, с диким гвалтом и ужасной «куцей-малой» переловили всех бабочек и жуков, хотя и были затем несколько ошарашены их таинственным исчезновением из накрепко зажатых кулачков. А Айе так понравились черепахи, что она, вцепившись в рукав Донована, долго канючила: «Ну Донован, ну, пожалуйста, поймай мне черепашку… Я тебя очень прошу, поймай черепашку! Я хочу черепашку!» И не успокоилась до тех пор, пока Донован клятвенно не пообещал ей привезти с Земли настоящую живую черепаху, которая не исчезнет без следа из ее рук. Айя долго с сомнением смотрела на воду озера, а затем спросила:
— А эти черепашки — хуже?
— В общем-то, нет. Но эти черепашки живут только здесь, а ту, земную, ты можешь взять даже к себе в кампаллу.
Айя с недоверием посмотрела на Донована, затем снова перевела взгляд на озеро.
— Да? А играть с ней можно будет?
Донован улыбнулся.
— Ну конечно.
— Тогда я согласна, — неуверенно прошептала Айя, все с тем же сомнением глядя на воду.
В зале с псевдоокеанарием человечки вели себя несколько поспокойней. То ли оттого, что с океаном они были знакомы, — сами жили берегу океана, то ли оттого, что здесь не был установлен контур псевдоприсутствия и они не могли ни погладить осьминога, ни поиграть с акулами пятнашки. Скорее всего, было вернее второе, так как в зале с экспозицией саванны они устроили такой бедлам, что семейство львов, устроившееся неподалеку на лежбище, оглядываясь, с опаской ретировалось в кусты, а смешанное стадо зебр и антилоп гну, пасшихся здесь же, порывом ветра унеслось за линию горизонта.
А потом Кирш собрал всех человечков в просмотровом зале и стал знакомить с историей человечества. Человечки смотрели, затаив дыхание и раскрыв рты. Особенно сильное впечатление на них производили военные баталии — тогда они начинали восторженно галдеть, топать ногами и стучать кулаками по подлокотникам кресел. Возбуждение от этого зрелища было настолько сильным, что вечером в Деревне они устроили грандиозную возню, подражая войнам всех времен и народов Земли, и в азарте даже завалили две или три кампаллы.
С пригорка, на котором Алеша, Кирш и Донован поставили палатку, была видна панорама этого «побоища». Донован порывался было усмирить разбушевавшиеся страсти, но Кирш его удержал.
— Нечего тебе там делать, — сказал он. — Прекратить потасовку ты все равно не сможешь. Никто тебя не послушается. Да ничего страшного и не произойдет, разве что обзаведутся парой синяков. Садись. Давай посмотрим, чем это кончится…
Донован неуверенно опустился на песок. Подошел Алеша и сел рядом.
— Н-да, — сказал он, глядя на Деревню. Затем повернулся к Киршу. — Это полностью твоя заслуга. Не могу понять, зачем ты акцентировал внимание человечков на войнах? Боюсь, что у них может сложиться несколько превратное представление о нас — будто на Земле только этим и занимаются.
— Я не о впечатлениях заботился.
— И напрасно. Наша первейшая задача — именно произвести хорошее впечатление.
Кирш промолчал.
— А вы знаете, о чем я подумал, глядя на человечков во время сеанса? — спросил Донован. — Сейчас бы каждому из них по порции мороженого… А что, ребята, давайте завтра и в самом деле угостим их мороженым?
— И огромным кремовым тортом с орехами и цукатами, — иронично поддержал его Кирш. — На этой стороне Деревни мы насыпали им огромную кучу разных игрушек, на той — погремушек. А посредине воздвигнем пирамиду из халвы, мармелада и шоколада. Пусть резвятся и наслаждаются! — Он поморщился и с горечью добавил: — Тогда уж лучше сразу сбросить на это болото аннигиляционную бомбу локального действия…
Донован опешил.
— Зачем?
— О святая душа! — Кирш ударил кулаком по песку. — Тебе бы только, чтобы они все были чистенькими и здоровенькими! Да кашу бы ели хорошо, да носы чтоб у всех были вытерты… А ты заметил, что они больше ничего не делают, как только спят, едят и резвятся? А тебе известно, что если цивилизация не движется вперед, топчется на месте и этим вполне довольна, то это называется одним словом — регресс? А понимаешь ли ты, что именно поэтому Сказочное Королевство обречено на вы-ми-ра-ние?… Молчишь? Не согласен? Тогда, может быть, ты объяснишь, почему Ня всей планете Деревня — единственное место обитания человечков?
— Тпр-р! Понес, поехал! — осадил его Алеша. -
У тебя что… э-э… есть какая-то программа, ты что-то предлагаешь, чтобы остановить этот, как ты его называешь, регресс? Чтобы всколыхнуть это «болото»?
— Кажется, да. Во всяком случае, то, что они сегодня увидели, может оказаться именно тем фактором, который необходим народцу, чтобы прервать это бездумное существование и вывести его из тупика.
— Ты имеешь в виду войны?
— Не обязательно. Сильную встряску. Впрочем, возможно, и войны.
Алеша присвистнул.
— Оригинально. Это что, раздать каждому человечку по ружьишку — и пуляйте друг в друга? Но ведь из твоих рассуждений и так выходит, что они вымирают!.. А потом, откуда у тебя такая уверенность, что эта цивилизация дряхлая?
— О дряхлости я не говорил. Скорее наоборот — цивилизация на Сказочном Королевстве молода. Но она зациклилась, ей ничего не надо. У нее ничего нет позади, но ничего нет и впереди, потому что ее будущее не строится на фундаменте прошлого. Мы сейчас ценим наше настоящее только потому, что у нас есть выстраданное прошлое, с его преступлениями, войнами и жертвами. А что есть у человечков? Алеша снисходительно улыбался.
- А что есть у тебя? Может быть, образование коммуникатора и многолетняя практика? И ты знаешь, что необходимо народцу для его движения по пути прогресса?
Кирш на мгновенье запнулся.
— Нет, диплома коммуникатора у меня Heт, — спокойно заметил Кирш. — Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы видеть, чего нет у человечков. Прошлого. Крови, пота, ошибок, на которых учатся. Войн, которые в этом смысле являются двигателем прогресса.
— Докатился… — покачал головой Алеша. — Давай оставим наш дилетантский спор. Фундамент цивилизации построен на ее достижениях, а не на крови. А твои сентенции напоминают мне бредовые теории крайне левых идеологов ХХ века, что после третьей мировой войны по всей Земле установится социалистическая система. Война — двигатель прогресса… Откуда у тебя только мысли такие?
— Оттуда, — скривился Кирш. — Пока вы все прилежно штудировали учебную программу третьей ступени, я изучал историю по первоисточникам. И знаком с идеологией не только крайне левых, как ты говоришь, но и крайне правых.
Брови Алеши поползли вверх.
— На третьей ступени? Кто же тебя допустил к таким документам в четырнадцать лет?
— Неважно! Главное, что я знакомился с другими идеологиями по первоисточникам и без комментариев, и сам смог составить о них свое мнение!
Алеша сокрушенно покачал головой.
— Шопенгауэр, Ницше… Психология «сильного человека»… Может быть, даже «Майн кампф»… Представляю, что у тебя за каша в голове. Теперь ясно, откуда у тебя лозунг: война — двигатель прогресса.
Донован изумленно переводил взгляд с одного на другого.
— При чем здесь война? — спросил он.
— Обожди, — отмахнулся Кирш и снова повернулся к Алеше. — Ладно, давай оставим идеологию в покое. Но ты ведь и сам видишь что их ничто не интересует, кроме игр и забав! Им, повторяю, нужна сильная, как пощечина, встряска!
— Детей тоже ничто не интересует, кроме игр.
— Но это — не дети.
— Но это и не люди. У них своя логика, своя мораль, свои жизненные принципы… Ты знаешь их жизненные принципы?
Алеша повернулся лицом к Деревне и прислушался.
— Ну вот и все, — засмеялся он. — Вот и конец твоей концепции о «встряске». Прислушайтесь!
Донован поднял голову. Со стороны моря тянул вечерний ветерок, неся с собой солоноватый запах морской воды и водорослей, и было тихо. И он понял: в Деревне прекратилась потасовка. Весь народец, наверное, устремился купаться, чтобы смыть с себя пот, пыль и грязь импровизированной битвы.
— Жизненные принципы, — пробурчал Кирш. — Вырождение — вот их жизненный принцип…
Алеша вытянулся на песке.
— Перестань, — устало сказал он. — В конце концов, это не наше дело. Вернемся на Землю, доложим куда следует, получим нахлобучку за то, что сами установили контакт, а затем уже дяди в КВВЦ разберутся во всем, в том числе и в жизненных принципах Сказочного Королевства, гораздо лучше нас с тобой. Да, кстати о войнах. Давным-давно был принят закон, запрещающий пропаганду войны. Если не ошибаюсь, еще в двадцатом веке. И до сих пор по этой статье никто не привлекался. Не старайся меня уверить, что ты хочешь быть первым.
Некоторое время Кирш молчал.
— Ладно, — наконец сказал он и встал. — Пойду соберу хворост для костра.
Он ушел, и вскоре из рощи послышался треск ломаемых сучьев.
Донован хотел лечь на уже остывший песок, но вдруг насторожился.
Из-за темнеющих силуэтов деревьев вынырнула чья-то тень и стала неслышно подкрадываться к ним.
— Айя, — негромко окликнул он.
Она засмеялась, перестала прятаться и уже открыто подошла.
— Ты меня узнал? — Она принялась выкручивать мокрые волосы. — А я так старалась… А почему вы не купаетесь? Вода такая хорошая!
Из темноты появился Кирш и вывалил перед ними охапку хвороста. Айя радостно запрыгала, захлопала в ладоши.
— Костерчик, костерчик! У нас будет костер! — Она велела Киршу нагнуться и поцеловала его. — Какой ты молодец, Кирш!
Кирш хмыкнул и стал ломать хворост, готовя его для костра.
Айя подскочила к Доновану сзади, обняла за шею мокрыми руками и прошептала в самое ухо:
— Знаешь, я ведь страшно люблю костры… — и исчезла в темноте, оставив на шее влажный след рук. Через минуту, когда Алеша уже начал раздувать огонь, она вернулась, неся старую, видавшую виды гитару Кирша. — Кирш, ты нам что-нибудь сыграешь, хорошо?
Айя протянула ему гитару, села и, обхватив колени руками, приготовилась слушать.
Кирш усмехнулся и, легонько коснувшись Айиного носа пальцем, проговорил:
— Расскажу я вам сейчас удивительный рассказ. Как у Айи на носу ели черти колбасу!
Айя прыснула.
— Другого места не нашли, — буркнул Донован.
Кирш склонился над гитарой и начал ее настраивать. Костер слабо потрескивал, сипел сырыми ветками, стрелял искрами; запах дыма был знакомый и терпкий — будто жгли обыкновенные земные сосновые поленья.
— И что же тебе сыграть? — Кирш легонько перебирал струны.
— Что-нибудь невеселое, а? — несмело попросила Айя. Смысла песен она зачастую не понимала, но медленные и певучие мелодии просто обожала.
— Грустное, — поправил Донован, и Айя закивала.
Кирш задумался, по-прежнему перебирая струны. Алеша поворошил угли в костре, подбросил веток. Костер чуть присел, задымил, но сразу же оправился и взметнулся вверх. Айя сидела притихшая, завороженная, и только в ее огромных глазах отражались мерцающие языки пламени.
— Хорошо, пусть будет невеселая, — согласился Кирш и начал:

Еще Иуда продавать Христа 
Не думает, а может — забывает, 
Они в одних компаниях бывают, 
И за столом их рядышком места; 
Случается — друг к другу ходят в гости, 
И, уходя, бывало, из гостей, 
Они ладони крепко жмут — и гвозди 
Еще не продырявили костей. 
Еще не обозначена вина, 
Иуде невдомек, что он Иуда, 
Да и Христос — он не Христос покуда, 
У них пока другие имена. 

Кирш замолчал, и последний звук струны эхом покатился по побережью.
У них пока другие имена… 
Снова стало тихо, только сипел и потрескивал костер. — К чему это ты?… — спросил Алеша.
Наступили густые сумерки. Ратмир ушел, и Айя вызвалась его проводить. В хижине было темно, оранжевый светляк почти угас, и только россыпь голубых искр все еще колюче пялилась со стен.
Донован, пригнувшись, вышел из хижины. Песок под ногами был холодным, остывшим, из пустыни дул слабый ветер и нес с собой кислый запах жженого железа. Душный запах, отвратительный, мерзкий запах… Запах смерти. Донован сел, прислонившись спиной к стене кампаллы.
Не надо об этом, подумал он. Отдохни, рассейся не думай ни о чем. Он закрыл глаза и запрокинул голову.
«Не ходите, дети, в Африку гулять», — неожиданно вспылю в памяти.
Он почувствовал, как рядом из темноты возникла Айя и прильнула к его плечу маленьким, участливым комочком. Это сразу как-то успокоило. Стало тепло и уютно.
Милая моя, подумал он. Как хорошо, что ты рядом. Спасибо. Айя шевельнулась, ласково провела пальцами по его щеке.
— Где ты сейчас? — еле слышно спросила она.
Он помолчал.
— На берегу, — наконец сказал он. — Ночью… Море такое тихое-тихое и спокойное… И луна. И лунная дорожка, широкая, яркая, почти не раздробленная…
— А я там есть?
— Да.
— Где я?
— Рядом.
Айя уткнулась носом в его плечо. Совсем недалеко, за рощей, спало море, из-за горизонта выкатывалась луна и прокладывала в спокойной воде ровную золотую дорожку.
— Ты устал сегодня, — сказала Айя. — Пошли спать.
— Да. Пошли.
Ночь была тихая и светлая. В открытый проем хижины нахально заглядывала полная круглолицая луна, вырезая из циновок вытянутый золотистый овал. Донован лежал с открытыми глазами, никак не мог заснуть, и ему было хорошо видно, как со своего гамака в другом конце хижины тихонько встала Айя и на цыпочках, крадучись, подошла к нему. Сейчас в темноте, когда не было видно ее странных глаз, полуприкрытых нижними веками, и трепещущих клапанов носа, она ничем не отличалась от земной девчонки.
— Ты спишь? — шепотом спросила и подергала за сетку гамака.
— Нет.
Она перелезла через паутину нитей и забралась к нему в гамак.
— Расскажи что-нибудь, а? — попросила, прильнув к нему. — Как тогда, помнишь? Сказочку-рас-сказочку…
Он погладил ее по голове. Сказочку… До них ли вам теперь?
— Я знаю, Донован, я знаю, — говорила она, положив голову ему на грудь, — ты сейчас думаешь, тебе сейчас плохо, и я нехорошо делаю, что прошу тебя… Но, Донован, милый, хороший Дылда…
Мне сейчас плохо, подумал он. Мне сейчас плохо?  Это вам, вам всем сейчас плохо! Хотя вы все страшно веселы, жизнерадостны, как никогда в прошлом. И даже не замечаете за своей веселостью, что это «никогда» может стать вашим будущим…
— Что тебе рассказать?
Айя сильнее прижалась к нему.
— Дылда, милый… Спасибо.
Он улыбнулся. Стало лучше, легче.
— О чем ты хочешь?
— О чем? — Она вскочила в гамаке на колени. — Обо всем! Всем, все-ом!!! — закричала радостно, раскачивая гамак.
Донован улыбнулся.
— Знаешь что? — спросила она.
— Что?
— Расскажи… — Она задумалась. — Расскажи так, чтобы о нас, но и не о нас. О Других.
— Каких это — других?
— Ну… Других. Не понимаешь? — Она засмеялась. — Совсем не понимаешь?
Донован помотал головой.
— Ну что ты, Дылда! Ну, это… Ну… — Сама запуталась, но все же попыталась выбраться из этих дебрей. — Ну вот, как нашли вы нас, — растягивая слова, начала объяснять она. — Ну… А то — других. Понимаешь?
Донован кивнул.
— Ты хочешь, чтобы я рассказал о человечках, живущих на других планетах?
Айя снова рассмеялась.
— Ну вот, Дылда, ты же все понимаешь! Ты просто меня разыгрываешь! А может… А может, вас тоже нашли? — От такой догадки она весело зашлепала ладонями по его груди. — А, Дылда, а? А вас тоже нашли! Нашли! Да? Да, Дылда, да?
Он поймал ее руки, прижал к себе.
— Не шлепай так, в соседней кампалле всех разбудишь.
— А там никого нет. Все ушли в Войнуху играть. — Она высвободила руку и нажала пальцем ему на нос. — Вот так!
В Войнуху… Снова все приблизилось, весь сегодняшний день. Донован отпустил Айю.
— А Донована нашли! Нашли! Дылду тоже нашли!
— Нет, — сказал он вяло, — никто нас не посещал. И мы никого больше не нашли.
— Никто?
Он опять помотал головой.
— И никого?
— Нет.
Она снова затихла. Затем спросила:
— А мы?
— Я сказал неправду, — вздохнул Донован. — Мы нашли многих… Но таких, как вы, больше нет. Вы — первые.
Айя подумала.
— Тогда знаешь что?
— Что?
— Ты все равно расскажи о Других. Ну, как будто они есть. Как на самом деле. Хорошо?
Донован снова погладил ее по голове. Выдумщица…
Он кивнул, и тогда Айя села в гамаке, обхватила колени руками и, уткнув в них подбородок, приготовилась слушать.
Он подумал. Закинул руки за голову. Что же тебе рассказать?
— Ну?
И тогда он начал:
«Жили-были на далекой-далекой планете люди. Были они веселыми и дружными; добрыми и ласковыми. Они не знали ни зла, ни унижения; ни лжи, ни жадности; ни подлости, ни трусости. Планета не была сурова к ним, климат ее был мягким, земля плодородной. Сами люди были трудолюбивы, и жили они счастливо». 
Идиллия, подумал Донован. Боже мой, какую идиллию я нарисовал… Впрочем, там и на самом деле была идиллия.
«Но однажды на планету прилетел пришелец. Ему, как и полагается, как гостю, оказали высокие почести, устроили пир горой и поселили в лучшей, самой просторной хижине у резчика Аола. И он остался. 
Ему все было интересно, он обо всем расспрашивал, везде совал свой нос. Когда Аол вырезал какую-нибудь фигуру, он спрашивал: 
— Зачем ты это делаешь? 
— Мне нравится,  — отвечал резчик. 
— А для кого ты ее делаешь? Тебе ее кто-то заказал?  — не унимался пришелец. 
— Нет, мне ее никто не заказывал,  — отвечал резчик. 
— Тогда зачем ты ее делаешь?  — снова спрашивал пришелец. 
— Я делаю ее для себя,  — отвечал резчик.  — Для себя и для людей. 
— Как это?  — не понимал пришелец. 
— Для себя,  — разъяснял Аол,  — потому, что мне это нравится. Для людей — если понравится и им. Тогда я отдам свою работу людям. 
— И ты что-нибудь за это получишь? 
— Да,  — отвечал резчик. 
— Что именно?  — спрашивал пришелец. 
— Уважение и одобрение,  — отвечал резчик. 
— Как это?  — снова не понимал пришелец. 
— Уважение,  — терпеливо объяснял Аол,  — если моя работа им понравится и они ее оценят. Одобрение — если нет; за то, что не бездельничал. 
Пришелец хмыкал и качал головой. 
Когда Аол ловил рыбу или собирал плоды, он спрашивал: 
— Зачем тебе так много? 
— Это для людей,  — отвечал Аол.  — Для людей и для себя. 
— Как это?  — не понимал пришелец. 
— Я отдам все людям,  — разъяснял Аол,  — а себе оставлю лишь необходимое. 
Глядя на тростниковые хижины в деревне, пришелец удивлялся: 
— Почему у вас нет дворцов? 
— А зачем?  — спрашивал Аол. 
— Чтобы жить лучше!  — восклицал пришелец. 
— Мы живем хорошо,  — отвечал Аол. 
Глядя на пустую площадь в центре деревни, пришелец удивлялся: 
— Почему у вас нет памятников? 
— А зачем?  — спрашивал Аол. 
— Чтобы увековечить память ваших выдающихся людей!  — восклицал пришелец. 
— Память о людях должна храниться в сердце,  — отвечал Аол. 
— Но вы же можете многих забыть!  — восклицал пришелец. 
— Если они достойны — их не забудут,  — отвечал Аол». 
- Это ты про нас, — задумчиво сказала Айя. — Про нас и про Кирша…
Донована охватила тихая ярость. Не ей я это рассказываю, подумал он. Это я им говорю. Это я ДОЛЖЕН ИМ ВСЕМ РАССКАЗАТЬ, а не ей одной.
— Нет, — сказал он вслух, — это не про вас. Это сказка.
И продолжил:
«И тогда пришелец спросил: 
— Ты знаешь, что такое власть? 
Аол удивленно поднял брови. 
— А хочешь ее иметь? 
— Я не знаю, что это такое,  — отвечал Аол. 
Пришелец загадочно улыбнулся. 
— Я научу тебя, как ее добыть, — предложил он. 
И Аол согласился… 
И тогда пришелец сказал Аолу: 
— Видишь, идет Мона? 
— Да,  — отвечал Аол. 
— Побей ее,  — сказал пришелец. 
— Зачем?  — удивился Аол. 
Пришелец загадочно улыбнулся. 
— Ты побей,  — увидишь. 
Аол долго не решался, но пришелец все настаивал и настаивал, и тогда он как-то у ручья все-таки отважился и толкнул ее. Она отодвинулась, уступая ему место. Тогда Аол хлопнул ее по щеке. 
— Что тебе, Аол?  — удивленно спросила она. И он ушел. 
— Избей ее,  — говорил пришелец.  — Избей и возьми. 
— Она невеста Эло,  — отвечал Аол, но на следующий день он таки избил ее, а потом сделал своей женой. 
Он издевался над женой, рвал волосы, избивал до кровавых синяков, как советовал ему пришелец… И начал чувствовать от этого удовольствие. 
Но пришелец сказал: 
— Это еще не власть. 
И дал Аолу оружие. 
— Убей Эло,  — сказал он. 
И тогда Аол на мгновенье проснулся. 
— Вчера я отнял у него невесту,  — сказал он. 
— Да,  — сказал пришелец,  — это власть. 
— Сегодня я хочу убить его самого. 
— Да,  — сказал пришелец,  — эго власть. 
— А завтра кто-нибудь захочет мою жену. 
— Нет,  — сказал пришелец.  — Ты не понял. Обожди. 
— А послезавтра кто-нибудь захочет убить меня. 
— Обожди,  — сказал пришелец.  — Ты не понял. 
— Ты болен,  — понял Аол. 
— Обожди,  — сказал пришелец. 
— Ты заразен,  — сказал Аол. 
— Обожди,  — сказал пришелец. 
— Ты заразил меня,  — сказал Аол. 
— Обожди,  — сказал пришелец. 
Но Аол убил его. 
Затем он убил Мону — она знала, что такое рабство. 
Затем он убил себя. Он знал, что такое власть». 
Айя сидела тихо-тихо, не шелохнувшись. Ее огромные глаза светились в темноте.
— Страшно, — наконец сказала она. — Ты рассказал плохую, страшную сказку. Да и не сказку вовсе…
Она зябко поежилась и устроилась у него на груди. Тело у нее было совсем холодное, просто закоченевшее.
— Я сама виновата, — прошептала она, прижимаясь тесней. — Тебе было плохо, а я все приставала и приставала… И ты взял и рассказал такую историю. Страшную.
Страшную, согласился Донован. Бедный Аол. Он совсем не знал, да ему и невдомек было, что пришелец — это только разведчик, только первая ласточка чужого мира и что к ним скоро нагрянет целая орава пришельцев со специально разработанной и хорошо отрепетированной методикой обучения цивилизаций с более низкой ступенью развития и начнет обучать аборигенов, как нужно жить, как порвать с этой рутиной, с этим топтанием цивилизации на месте, с этим бесконечным, бесполезным бегом по кругу, чтобы двинуться вперед, семимильными шагами к прогрессу… Беда только, что это будет чужой прогресс.
Айя успокоилась, согрелась.
— Ты мне не будешь больше рассказывать таких страшных историй? — попросила она. — Хорошо, обещаешь?
— Обещаю, — сказал Донован. — Тебе — нет.

4

Он проснулся резко и сразу, будто его кто-то толкнул. Утро было свежим, ясным, это чувствовалось сквозь закрытые веки, но он не стал их открывать — по ним бегали резвые солнечные блики. Он усмехнулся и представил, как Айя стоит на пороге хижины и зеркальцем пускает ему в глаза солнечные зайчики, а сама, едва шевеля губами, шепчет: «Вставай, лежебока!»
— Солнышко-солнышко, — сказал Донован и прикрыл глаза рукой, — доброе утро!
Айя радостно взвизгнула, вбежала в кампаллу и бросилась к нему.
— Вставай, ле-же-бо-ка! — восторженно завопила она и принялась его тормошить. Донован снова притворился спящим. Тогда она попыталась вывалить его из гамака на пол, но он расслабился и вовсе не собирался помогать ей в этой затее.
— У-у, тяжелющий! — вздохнула Айя и снова пропела на высокой ноте: — А ну, встава-ай!
Донован сладко причмокнул и приоткрыл один глаз. Айя засмеялась.
— Солнышко высоко?
— Высоко, высоко!
Он открыл второй глаз.
— А море спокойно?
— Спокойно, спокойно!
— А я небрит?
Она протянула ему зеркальце.
— Ты как морская шушандра!
— Тогда вперед! — Донован вывалился из гамака, вскочил на ноги и, забросив Айю на спину, галопом помчался к Лагуне.
— Ура-а! — звонко, на всю Деревню, закричала Айя и немилосердно замолотила пятками.
Донован диким аллюром проскочил рощу, выбегал на берег, на всех парах влетел в воду, но здесь уже не удержался на ногах, и они с хохотом и визгом, с тучей брызг, с шумом и плеском полетели в холодную гладь.
— Бр-р-р! Холодина! — отфыркиваясь, выдохнула Айя, окатила Донована водой из-под ладони и нырнула. Голова ее показалась метрах в семи-восьми впереди, она крикнула: — Дылда, догоняй! — и снова нырнула.
Донован уже хотел броситься ей вслед, но непроизвольно оглянулся и увидел, как по берегу, пыля песком и выбросив в стороны длинные суставчатые лапы, мчит «богомол», и из кабины выглядывает Ратмир и машет ему рукой.
«Богомол» подкатил ближе, крутнулся на месте и встал, подтянув под себя лапы. Из кабины выпрыгнул Ратмир, тщательно выбритый и не менее тщательно причесанный. Увязая в песке, он зашагал к Доновану.
— С добрым утром. — Он остановился на кромке берега.
Донован буркнул приветствие и начал выходить из воды.
— Нам пора, — сказал Ратмир, не глядя на Донована. — Позови Айю, она обещала показать нам лабиринт.
Донован разбито опустился на песок…
— А я, признаться… — Он скрипнул зубами и лег ничком. — Забыл я обо всем, Ратмир.
Ратмир сел рядом.
Вот и все, подумал Донован. Где ты, мой солнечный зайчик?
Айя выскочила из воды и мокрым холодным лягушонком прыгнула на спину Доновану.
— Чего ты меня не догонял?
Донован повернулся, взял ее на руки и встал. Через силу улыбнулся.
— Да так… Нам пора в Город.
— Ну вот. — Айя насупилась и исподлобья посмотрела на Ратмира. — Будто мы среди дня не можем туда поехать…
— Надо, — сказал Донован. — Понимаешь, надо. Сбегай, пожалуйста, принеси мою одежду.
Айя выскользнула у него из рук и медленно, всем своим видом выражая недовольство, направилась в Деревню. Она поминутно останавливалась, оглядывалась на Донована в надежде, что, может быть, он все-таки махнет рукой на этот Город и отменит свое решение.
Вид у нее был очень обиженный.
Иди, молча кивнул Донован.
Ратмир посмотрел на Донована, достал из кармана тюбик депилата и аккуратно надломил его.
— Возьми, побрейся.
Донован молча взял тюбик и, глядя в воду себе под ноги, как в зеркало, снял с лиц/а рыжеватую щетину. Обмыв лицо, он обернулся, чтобы отдать тюбик Ратмиру, но вместе него прямо перед собой увидел запыхавшуюся, раскрасневшуюся Айю. Ком одежды лежал тут же, на песке, а она стояла рядом, тяжело дыша, и протягивала ему полотенце. Видно, пулей назад летела.
— Спасибо, кроха, — поблагодарил он и взял полотенце.
Айя расцвела.
— Только сперва меня, Дылда! — крикнула она громко и требовательно. — Сперва меня…
Обмотав полотенце вокруг шеи, чтобы не мешало, Донован схватил Айю в охапку и с силой зашвырнул в Лагуну. Айя завизжала, задрыгала в воздухе ногами, плюхнулась в воду и сразу же, как ошпаренная, выскочила на берег. Донован поймал ее, укутал в полотенце и стал растирать, а у нее глаза стали масляными, превратились в щелочки, и она даже похрюкивала от удовольствия.
— А теперь, — сказал Донован и легонько шлепнул ее, — шагом марш в машину.
Айя отпрыгнула в сторону и обиженно стала пятиться к «богомолу». Губы она нарочно надула, как две оладьи, но в глазах прыгали смешливые бесики.
— Бесстыдник ты, Дылда, — проговорила она. — Рад, что здоровый вымахал, — знаешь, что сдачи не дам…
Она явно подзадоривала его, чтобы он сыграл с ней в догонялки. Но Донован игры не принял. Он молча оделся и пошел к «богомолу».
— Залезай, — приказал он Айе, и она беспрекословно подчинилась.
Подошел Ратмир.
— Ну что, поехали?
— Поехали, — Донован пропустил Ратмира вперед и рывком забросил свое тело в кабину.
Феликс уже сидел в водительском кресле.
— Шлем застегни, — сказал он Доновану и тронул машину с места.
На это раз они въехали в Город с северной окраины. Город начинался сразу же, вырастая из песка дымными развалинами. Здесь, на околице, дома с золотым песочным оттенком были почти целы и еще похожи на дома.
На одном из перекрестков Айя дернула Донована за рукав.
— Смотри, смотри! — показала она пальцем. — Чучело!
На втором этаже дома стоял застывший кибер. В руках он держал огромный блок стены с оконным проемом. Видно, хотел поставить блок на место, но в это время прекратили подачу энергии. Атлант подумал Донован, и ему страшно захотелось встретить Кирша и посмотреть ему в глаза.
Вход в лабиринт был загорожен гусеничным краулером, и, если бы не Айя, они вряд ли отыскали бы его. Протиснувшись между краулером и стеной, они увидели огромную дыру с закопченными краями, из которых крючьями торчала арматура. Откуда-то сверху сочился ручеек и, журча, убегал в темноту. Из провала тянуло промозглой сыростью, ржавым металлом и гнилой, мертвой биоэлектроникой.
Ратмир принюхался, пожевал губами, словно пробуя воздух на вкус.
— Не нравится мне все это…
— Он тут, — сказала Айя. — Только тут ходов много, запутаться можно, и не просто так, а надолго. Кирш говорил, что неделю можно ходить-ходить, а может быть, даже и больше, и выхода не найти.
— Да, окопался. — Феликс с интересом осмотрелся по сторонам.
Ратмир бросил на него быстрый взгляд.
— Ты знаешь, как его здесь найти? — спросил он Айю.
— Не, — Айя помотала головой. — Он меня сюда не водил. Говорил, нельзя, я запутаюсь, а он потом не найдет. Но это все враки, конечно, я бы нашла дорогу назад, только он сюда вообще никого не водил.
— Жаль, — вздохнул Ратмир. — Значит, так. Феликс, останешься в машине. А мы с Донованом спустимся в лабиринт. Никаких действий до нашего возвращения не предпринимать.
— Хорошо, — недовольно проворчал Феликс и, протиснувшись между краулером и стеной, зашагал к «богомолу».
Ратмир проводил его взглядом, затем кивнул Доновану:
— Идем, — и стал быстро спускаться в провал по каменному крошеву. На полдороге он остановился и глухо, как из бочки, добавил: — Айю оставь. Ни к чему ей туда.
Донован посмотрел на Айю и с улыбкой развел руками. Что поделаешь, нужно подчиняться. Он спустился вслед за Ратмиром и в конце провала оглянулся. Айя стояла боком к нему — черная фигурка на светлом пятне входа — и обиженно сковыривала со стены штукатурку. В лабиринт она не глядела.
Ничего, сказал про себя Донован. Ты не расстраивайся. Он сейчас на самом деле прав. Незачем тебе туда.
Ратмир тронул его за плечо.
— Здесь мы разделимся. Пойдешь прямо, а я — налево. Встреча здесь же, через два часа. Ты хорошо ориентируешься?
— Если стены здесь не двигаются…
Ратмир сдержанно улыбнулся.
— Тогда — до встречи, — он кивнул и исчез за поворотом. Там он включил фонарь, и было видно, как по стенам, удаляясь под гулкий звук шагов, бегают блеклые отсветы.
— До встречи… — сказал ему вслед Донован, еще раз оглянулся на Айю и пошел в свою сторону.
Коридор, в который он свернул, был освещен грязно-красным светом, и от этого все вокруг выглядело серым и угрюмым. Донован шел неторопливо, запоминая дорогу, фонарь не включал. В лабиринте было сыро, затхло, во рту ощущался оскомный привкус ржавого железа, и вообще весь этот полумрак, это запустение, шелушащаяся штукатурка, кучи серого хлама, битый пластик и гнилая слизь, распластавшаяся коричневыми скользкими лужами по полу, источали тревогу и безысходность. Как тут можно жить? Кирш, до чего же нужно опуститься, чтобы тут жить? Ведь это нора, грязная запущенная, захламленная нора, где могут жить лишь нечистоплотные твари, но не люди… Логово. Донован остановился и прислушался. Рядом, за стеной, кто-то еле слышно бормотал. Он всмотрелся в темноту, увидел вход в соседнее помещение и шагнул туда. Комната была маленькой, относительно чистой и пустой. Посредине сизой громадой возвышался универсальный кибер, давно обездвиженный, горел только зеленый огонек приемника, и кибер голосом Кирша монотонно декламировал какую-то белиберду, сильно нажимая на «р». Донован нагнулся, чтобы хоть что-нибудь расслышать.
— Крыльями кружа красиво, — зло и тихо сказал ему Кирш в самое ухо, — крыса кралась кромкой крыши. Крепче кремня кривошипы, кроя кропотливо кражу, кролика кредитовали…
Декламирование оборвалось, раздался глухой, простуженный кашель. Больной кашель, плохой, буханье, можно сказать, а не кашель. И опять:
— Крепко кроль кричал, креняся, крепость крапя кратно красным…
Кирш, подумал Донован, ты все пишешь стихи… Упражняешься…
— …Крюк кривой кромсал круп кроля, кровью круто кровоточа…
Донован коротко размахнулся и изо всей силы ударил ребром ладони по зеленому огоньку на панели кибера. Что-то звякнуло, огонек погас, и воцарилась тишина. Донован посмотрел на ладонь. Из ссадины сочилась кровь. Он прислонился лбом к холодному пластхитину кибера и вдруг опять услышал за стеной бубнящий голос Кирша:
— …Кроткий кроль, крепя крест кролю, крапивой крушенье красил…
Донован сжал кулаки и пошел прочь от этого места.
Вслед ему неслось:
— …Кряква крысе кровожадной — крах кромешный…
Замолчи… Замолчи, замолчи! Донован бросился вперед.
Он шел напрямик, не разбирая дороги, через анфилады комнат, через завалы протухшей бумаги, гнилой тряпья, ржавого железа, битого стекла, развороченных, смятых, словно они побывали под прессом, приборов и механизмов, назначение которых сейчас невозможно было определить — дикая смесь контуров псевдоприсутствия, частей роботов, биоэлектронного оборудования, транспортных средств, пересыпанная мелкими деталями и залитая разложившейся слизью биоэлектронного наполнителя. Он не помнил, сколько времени так шел не останавливаясь, не обращая внимания ни на что. Уже притупилось в памяти, куда он шел и что здесь искал… И тут перед ним открылся хорошо освещенный зал, широкий, но с низким потолком, закопченным, покрытым, как гусиной оторопью, каплями воды. Донован остановился.
Это был генераторный зал. У пульта синтезатора, спиной к Доновану, на косоногом стуле в грязном, пятнами, словно жеваном комбинезоне сидел Кирш.
Вот и встретились, почему-то совершенно спокойно подумал Донован. Кирш чуть заметно покачивался, словно был вдребезги пьян, и что-то монотонно бормотал. Вот как мы встретились… Донован смотрел ему в трясущийся затылок и чувствовал, как в нем снова начинает закипать злость. К этому человеку. Некогда его другу.
— Кирш, — тихо окликнул он.
Жалобное нытье оборвалось. Кирш застыл Мгновенье он сидел так, сжавшись в судорожный комок, затем вскочил. Стул полетел в сторону загрохотал, и Донован увидел, что на него, медленно разрастаясь, движется святящееся, перемигивающееся снежное облако.
Ах, ты!.. Ярость ударила в голову, и Донован прыгнул. Вперед, в сторону и к Киршу. Облако осталось сбоку и сзади, а прямо перед собой он увидел Кирша — небритого, сгорбленного, трясущегося и, не размахиваясь, ударил. В лицо — грязное, липкое от холодного пота…
Он постоял над распростертым телом, отдышался, затем перешагнул через него и подобрал отлетевший в сторону арлет. Единственное оружие, от которого не спасает силовое поле защитного шлема… Донован вздохнул и переломил арлет. Указатель заряда стоял ровно посередине шкалы. Где же ты его достал, Кирш? Ведь на всех синтезаторах на его производство наложено вето… Пятки болели, будто их били бамбуковыми палками (это прыжок, подумал он), а левое плечо занемело и покалывало. Зацепило-таки облако. Он положил арлет в карман и принялся усиленно массировать плечо. Кто же мог ожидать от тебя такой прыти? Донован поднял кособокий стул и сел. Именно такой…
Кирш все еще неподвижно лежал на полу. Донован огляделся. Синтезатор был разворочен, все рубильники, клавиши, кнопки выдраны из своих гнезд с корнями, ни одного целого стекла, ни одного целого экрана… Сбоку на панели виднелся желтый кристаллический потек кислоты, а на полу, на том месте, куда она стекала, вздувшиеся пузыри жженого бетона.
— Вставай, — сказал Донован.
Кирш не шевелился.
Тогда Донован, кряхтя от боли, встал, приподнял Кирша под мышки и прислонил к стене. Голова Кирша свесилась.
Донован нашел под пультом синтезатора баллон с водой и, открыв вентиль, начал лить воду на голову Кирша.
— Я в сознании, — тихо сказал Кирш.
Вода все лилась. Кирш открыл глаза и поднял голову.
— Я в сознании, — громче повторил он, — и даже его не терял.
— Жаль, — Донован бросил баллон на пол. — Для всех было бы лучше…
— Ты не галлюцинация? — спросил Кирш. — У меня в последнее время часто…
Он потрогал подбородок.
— Впрочем, нет. Давно прилетели?
— Давно… — Донован снова сел на стул. — Вчера.
— А-а…
Они помолчали.
— Ну, здравствуй, Кирш.
— Здравствуй, Донован. Айю видел?
Донован кивнул. Что же тебя спросить, мучительно думал он. Что? Столько было вопросов…
— Давно… все это началось?
— Давно… Не помню. Сейчас что — день?
— Убитых… Сколько убитых?
— Н-не знаю.
Снова воцарилось молчание.
— Понимаешь, — сказал Кирш, — я думал: ну, будут убитые, немного, без этого ведь нельзя, но потом кто-то кого-то возьмет в плен, кто-то победит… Появятся лидеры, все прочее…
Внутри у Донована что-то оборвалось. Последняя призрачная надежда… Ему стало жутко и в то же время бездонно-тоскливо. Почти нереальная надежда, что все-таки Кирш не имеет к этому никакого отношения, рухнула. Рухнула так же беззвучно и страшно, как обрушивались остовы домов под лучами интеграторов, — первое, что увидел Донован с орбиты.
— Все-таки это ты, Кирш…
Кирш сник.
— Знаешь, я много думал. Я всегда был дилетантом. Раньше — как поэт, теперь — как вершитель чужих судеб…
— Я, я, я! — заорал Донован. — Все я! Устроил бойню, а думаешь только о себе! Зачем ты это сделал? Заруби на носу: если теория не гуманна — она абсурдна!
Кирш отвел глаза в сторону.
— Читайте еженедельник Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций, — пробормотал он.
Донован внимательно посмотрел на него.
— Ты пьян?
— Нет. Нечем… А хорошо бы. И гитару… Побренчать, как ты говоришь. — Кирш негромко продекламировал: — «В жизни мужчинам немало дано: богом — женщина, чертом — вино. Но женщин желанней, хмельней вина есть для мужчин — война». — Он посмотрел на Донована. — Нет, это не я. Это Киплинг.
— Бренчал бы у чьей-нибудь юбки, а сюда бы не лез! Вершитель судеб, черт тебя побери!
Кирш устало прикрыл глаза.
— Ты знаешь, у меня как-то было желание покончить с собой, — сказал он спокойно. — Убей фашизм в себе самом… — Он усмехнулся. — Хорошо звучит, а? В себе самом…
— Для этого ты и нацепил на голову шлем защиты? Не смеши. Мы с тобой не на театральной сцене.
— В том-то и дело. Мне порой кажется, что все это сон. Кошмарный сон. Хорошо бы проснуться… И в этот момент в кармане Донована запищала рация.
— Донован! Донован! — звал Ратмир. — Вы нашли Кирша? Где вы? Тут кибер, я через него слышу, как вы разговариваете!
Донован опустил руку в карман и щелкнул клавишей. Затем встал, подошел к пульту и отключил передатчик.
— Это кто? — равнодушно спросил Кирш. — Начальник экспедиции?
Донован не ответил.
— Понаехало шишек, руководителей, начальников… Кирш вздохнул. — Ничего, разберутся.
Он вытер мокрый лоб, чтобы вода не капала на глаза.
— Понимаешь, — сказал он, — вся беда в том, что для них это просто игра. Не больше и не меньше.
Донован поднял с пола баллон, закрутил вентиль и поставил его у стенки синтезатора.
— Благодетель человечества, — горько сказал он. — Ты приговорил этот мир к самоубийству, и тебе еще мало. Хочется, чтобы все было красиво, с пафосом…
Краем уха Донован услышал за стеной зала какую-то невнятную возню, быстрый топот босых детских ног. На мгновенье в коридоре притаились, затем блеснула вспышка, кто-то захохотал, снова побежал, шлепая босиком по цементному полу, и в зал стремглав влетела Айя.
Донован остолбенел.
— Ты что тут делаешь? Почему ты здесь, я же…
Он осекся. Вслед за Айей в зал ворвался человечек с интегратором наизготовку. Он остановился ослепленный светом, а затем увидел Айю.
— Ага! — победно закричал он и нажал на спуск. Донован бросился к Айе и дернул ее за руку.
Хлопнула неяркая вспышка. На миг его окутал радужный туман, затем в шлеме щелкнуло реле, туман сразу же исчез, и Донован увидел, что лицо у человечка начало вытягиваться. Он растерянно опустил интегратор. Сзади за спиной заливисто хохотала Айя.
У Донована задергалась щека. «Это хорошо, что у меня на голове шлем, — подумал он. — Я ведь както об этом забыл». Он шагнул вперед, ухватился за ствол оружия и, вырвав его из рук человечка, зашвырнул под синтезатор.
— Вон! — заорал он, повернул человечка за плечи и дал пинка. — Мерзавец! Чтоб духу твоего здесь не было!
— Ты что? — возмутилась Айя. — Донован, как ты мог? Ведь мы просто играли!
Донован подошел к ней, осторожно потрогал ее волосы. Губы его дрожали.
— При чем тут он? — спокойно сказал Кирш. — Если уж кого по морде, так это меня.
Донован молча взял Айю на руки, перенес к стулу и посадил.
— Донован, как же это ты? — тихо спросила она, глядя ему в глаза. — Что с тобой, тебе плохо, да?
Он снял с себя шлем, надел ей на голову и наглухо застегнул.
— Не снимай его, пока я не разрешу.
— Зачем? Это что — новая игра?
— Нет. Но так надо.
— У-у, я тогда не хочу! — закапризничала Айя. — Он большой и болтается на голове.
— Ничего. Это ненадолго. До вечера.
Айя недовольно сморщила нос.
— Да… Ты на всех будешь так надевать? — саркастически усмехнулся Кирш.
Донован подошел к Киршу, взял его за ворот комбинезона и рывком поставил на ноги.
— Послушай-ка, ты… — выдавил он и оттолкнул Кирша к стене. — Ты хоть понимаешь, что ты здесь натворил?
Кирш отвел глаза.
— Да, — сказал он. — Я научил их убивать.
— Кто, кто дал тебе на это право?!
— Риторический вопрос. Никто не может дать такого права.
Он впервые посмотрел прямо в глаза Доновану, и на его лице резко обозначились скулы.
— Да, я научил их убивать друг друга! — почти выкрикнул он. — Я рассказывал им о штыковой атаке, об окопной войне, о партизанах… Я демонстрировал им действие мин, гранат, противотанковых ружей, интеграторов, деструкторов…
Не отрывая взгляда от Кирша, Донован нащу-
|пал в кармане арлет и вытащил его. Кирш это видел, но даже не пошевельнулся, только чуть побледнел и продолжал говорить.
— Я рассказывал им, как сквозь эту мясорубку войн человечество шло вперед. Понимаешь, ВПЕРЕД!!! Сквозь боль, слезы, кровь, смерть… Я хотел, чтобы они это поняли. Не только посмотрели, но и поняли!..
(« — Ты болен,  — сказал Аол»). 
…Что пройдя через все это, мы стали теми, кто мы есть. Мы стали ценить то, что мы есть. Потому, что мы сумели порвать этот порочный круг войн, найдя путь из него. И этот путь — прогресс!..
(« — Ты заразен,  — сказал Аол») 
…Но они не поняли. Они не поняли, зачем им этот путь, когда и без него хорошо. Они даже не захотели понять, потому что не захотели думать! У них на уме только одно: играть, играть, ИГРАТЬ!!!
(« — Ты заразил меня,  — сказал Аол») 
…И тогда я построил им этот город и сказал: вот вам место для игры. Воюйте!
— Все, — оборвал его Донован. — Я думаю, ты все сказал.
Он закрыл арлет. Кирш, не отрываясь, смотрел на него. Тогда Донован медленно, как на дуэли, поднял арлет на уровень глаз и нажал на спуск. Кирш даже не сделал попытки отойти в сторону. Он так и остался, прислонившись к стене, ждать медленно ползущее к нему, переливающееся искрами, как снег на солнце, смертоносное облако.
«Ну уйди же, уйди!» — кричало все в Доноване, но Кирш не ушел. Облако достигло его, впиталось в тело, и только на комбинезоне еще мерцали перемигивающиеся искорки. Губы Кирша конвульсивно дернулись, видно, он хотел что-то сказать, но только улыбнулся устало и вымученно.
Затем лицо его стало стекленеть, будто покрываясь глазурью.
Ведь ты все врал, подумал Донован и мешком опустился на пол. Ты все врал! Специально, цинично, боже мой, до какой степени цинично!.. Чтобы я смог нажать на спуск.
Кирш постепенно исчезал, становясь прозрачным.
— Дылда! — возбужденно закричала Айя. — Это что, новая игра?
Она вскочила со стула и радостно захлопала в ладоши.
— Как красиво, Донован! Я тоже хочу так!
И тут в зал вбежал Ратмир. Он увидел Донована, Айю и, надсадно дыша, остановился.
— Ох! — облегченно выдохнул он. — Я уже думал, у вас что-то стряслось. То было слышно, а то вдруг раз — и как в воду…
Он снова обвел взглядом зал, посмотрел на сидящего на полу Донована, и его охватило смутное беспокойство.
— А где Кирш?
Айя засмеялась.
— Он спрятался. Они с Донованом играли, и Донован его спрятал!
Донован неподвижно сидел на цементном полу, вокруг него разводами стояла сизая вода. Ратмир медленно, с тяжелым предчувствием, встал и подошел к нему.
— Где Кирш?
Донован выронил на пол арлет. Он со стуком ударился об пол, и на маслянистой воде дрогнули круги.
— Нет его, — сказал Донован. Ратмир нагнулся и поднял арлет.
— Малышев, — глухо, неумело, непривычно для самого себя сказал он, — я объявляю вас арестованным.
— Хорошо, — свистящим шепотом ответил Донован и встал.
Все вокруг словно изменилось, стало более рельефным, почти осязаемым. Он потрогал стену, где стоял Кирш, и она пылью начала осыпаться под его пальцами.
Так и нужно было, жестко подумал он. За всех человечков. В голове было необычно ясно и трезво. Только так. И совесть меня не будет мучить.

5

Сквозь тревожную дрему Донован слышал, как за стеной кто-то монотонно и надоедливо бубнит. Не можешь ты ничего слышать, уверял он себя. Часа два назад, когда они подъехали к куполу, поставленному еще вчера Ратмиром и Феликсом рядом с Деревней, Ратмир собственноручно запер этот отсек на межмолекулярный замок… Не можешь ты ничего слышать. Он очнулся од дремы, открыл глаза и стащил с головы шлем волновой психотерапии. Дверь в рубку была приоткрыта, и оттуда доносился неторопливый разговор. Похоже, Ратмир докладывал на корабль о положении на Сказочном Королевстве.
Ратмир … Дело в том, что законы развития нашего человеческого общества, тем более в том жестоком виде, в котором их пытался приспособить здесь Кирш, неприемлемы для Сказочного Королевства. Несмотря на внешнюю схожесть человечков с нами, физиология, психология и, естественно, вытекающая из этих факторов личная и общественная жизнь человечков в корне отличны от наших, что и приводит к несовместимости и неприменимости законов развития нашего общества по отношению к данной цивилизации.
Нордвик.  В каком плане вы тогда расцениваете действия Кирша?
Ратмир.  Я считаю, что его действия на Сказочном Королевстве следует расценивать так же, как расценивает человечество эксперименты фашистов, прививавших людям болезнетворные вирусы. Гадко, мерзко и дико. Все, что здесь пытался внедрить Кирш, похоже либо на дремучую глупость воинствующего фанатика, возомнившего себя неким новым миссионером-проповедником земной цивилизации, действующим по иезуитскому принципу «цель оправдывает средства», либо на откровенный циничный садизм. Что двигало им — предположить трудно. Возможно, желание таким странным способом подстегнуть цивилизацию в своем развитии, но Кирш не имел ни малейшего представления о ее социальной структуре, ее направленности, истории, традициях, наконец, метаморфозе, и его попытка была заранее обречена на провал. Поняв свою ошибку, он прекратил производство оружия, обесточил всех киберов, кроме некоторых, имеющих автономное питание, прекратил строительство домов, дорог… Короче, свернул всю свою программу. Это, конечно, при условии, что она у него была. Действия его носили сумбурный, нервный, я бы даже сказал, психически надломленный характер, что, вероятно, связано с тем, что спровоцированная им война, или, как ее здесь называют, Войнуха, с самого начала вышла из-под его контроля. Большего, чем то, что я перечислил, он сделать не смог, это было не в его силах. Да, я думаю, и не в наших.
Нордвик . И откуда он выкопал такую дикую идею… Откуда он вообще взялся, из какого века?!
Ратмир . Откуда… Здесь мы можем только предполагать, хотя некоторые наметки у меня все-таки есть. По роду своей деятельности мне пришлось ознакомиться с биографией Кирша. Его дед по материнской линии, известный социолог Мэй Сикиора, лет десять работал над монографией «Влияние пропаганды культа силы как основополагающей линии межгосударственных взаимоотношений на психологию человека докоммунистических формаций». Монография вызвала огромный интерес и заслужила достойную оценку специалистов, присудивших ей премию Ассоциации историков. Я знаком с этой монографией и должен признать, что Мэй Сикиора, используя огромный фактический материал и умело препарируя идеологические возрения апологетов войны, убедительнейшим образом раскрыл разрушающее действие культа силы на психологию человека того времени. Но сейчас я подумал о другом. Киршу было всего четырнадцать лет, когда монография увидела свет. И вполне возможно, что пока дед работал над монографией, внук мог ознакомиться с антигуманистическими концепциями в первозданном виде. Сами понимаете, какое влияние могла оказать такая информация на неокрепшее мировоззрение подростка… Впрочем, это только предположения.
Нордвик(медленно).  Но не лишенные основания… (Пауза).  Скажите, Ратмир, какого вы мнения о войне… то есть о Войнухе?
Ратмир . По своей сути — это игра. Веселая, если здесь уместно употребление этого слова, многоходовая, где выигрывает сила, ловкость, хитрость, чутье, а проигравший ставит на кон свою жизнь. Человечков совсем не привлекает социальная суть или даже этическая окраска этого явления, как хотелось бы Киршу. Их интересует лишь игровая сторона. Очевидно, это в какой-то степени связано с их физиологией, почти полным отсутствием нервно-болевых центров и окончаний, откуда проистекает совершенно безразличное, бесчувственное отношение к насильственной смерти.
Нордвик . Как вы думаете, сможем ли мы если не прекратить Войнуху, то хотя бы приостановить военные действия, заморозить их, насколько это возможно?
Ратмир . Я думал над этим всю ночь и весь день. Но, кроме такого убогого решения, как ловить их поодиночке, отбирать оружие и изолировать, у меня никаких других предложений нет.
Нордвик . Возможно, и не такого убогого… Слушайте, Ратмир, во время утреннего сеанса вы сообщили мне, что в Деревне находятся человечки. Насколько я понял, они не принимают никакого участия в военных действиях. Вы могли бы подробнее обрисовать причины, побудившие их остаться или вернуться в Деревню, а также определить возможность через них повлиять на судьбу всего народца?
Ратмир . Это исключено. Дело в том, что у каждого из оставшихся в Деревне свои сугубо личные причины, собственно, и обусловившие раздел между ними и ушедшими в Город. Да и остались-то в Деревне всего двое — Айя и еще некто Райн. И то Айя осталась в Деревне не по своей воле, а, как она сама говорила, Кирш строго-настрого запретил ей показываться в Городе, велел сидеть в Деревне и дожидаться Донована. Надо признаться, что это наиболее поразило меня в Кирше после всего увиденного здесь. Ну а Райн… Тут причины более сложные и не совсем ясные. По его словам, эта игра, я имею в виду Войнуху, ему просто не нравится. Но подозреваю, что для него просто приближается окончание его жизненного цикла — смерть, либо переход в следующую стадию метаморфоза (или как это там в докладе Лаобина?), что выражается у него в стремлении к одиночеству, замкнутости, этаком несколько нетипичном для человечков отшельничестве.
Нордвик . Жаль. Значит, и этот вариант отпадает…
Ратмир начал что-то тихо говорить, но Донован уже не прислушивался. Он отошел от двери и огляделся. Дверь в коридор, которую два часа назад старательно запирал Ратмир, тоже была приоткрыта. Вот так, подумал Донован. Добрый гений, добрый дух. Он вышел в коридор и увидел, что выход свободен.
В пустыне мел сухой южный ветер, поднимал тучи песка и бросал его в лицо. Донован ступил на песок, сделал несколько шагов, затем оглянулся. Купол со стороны был похож на большую казахскую кибитку; ветер шатал открытую дверь, и, словно детским совочком, швырял в тамбур горсти песка. Донован немного постоял, наблюдая, как ветер стирает его следы — размашисто, с лихостью.
Теперь в Город, подумал он. В Город, в Город… Делать что-то нужно, а не трепать языком. Если бы только знать — что?
Прощай, беззвучно сказал он куполу и пошел против ветра в сторону Города.
Вначале идти было тяжело, ноги глубоко увязали в песке, но затем Донован выбрался на тырпчан — голый асфальтовый хребет, выступавший из песка, и теперь только ветер, который парусом раздувал его куртку, мешал его продвижению.
Ты должен забыть, что ты ничего не можешь, говорил он себе. И не просто должен забыть, но и должен что-то делать. Что именно? Во-первых, сесть и хорошенько подумать. Подумать, что же я все-таки могу… Но сначала Айя… Он вздрогнул. Нет. Сейчас самое главное — чтобы не догнали. Чтобы спохватились как можно позднее и не догнали, не вернули.
Донован остановился и обернулся. Прошел он уже километра два, купол еще виднелся на горизонте ярко-зеленой букашкой среди вертикальных хвостов крутящегося песка. Хорошо, подумал он. Хорошо… И тут сердце его екнуло. Купол вдруг смялся, словно сорванный ветром, и исчез. Не успел, значит, я все-таки… Он в надежде оглянулся. Спрятаться было негде. Представил, как Ратмир с Феликсом в спешке собирают купол, укладывают его, задраивают фонарь «богомола» и устремляются в погоню. Что-то долго, долго вы собираетесь… Донован пристально, защищая рукой глаза от песка, всмотрелся в горизонт. Хоть бы полетели в сторону Деревни — может быть, он еще успел бы уйти в пески…
Песок все-таки пробил брешь в его ладони и впился в глаза. Донован зарычал от боли, и спрятав голову на груди, стал лохматым краем куртки выуживать песчинки из-под век. Ну и правильно. Так тебе, дураку, и надо. Нечего таращиться, как баран на новые ворота… Он поднял слезящиеся глаза и увидел, как на горизонте медленно раскручивается черный смерч, а прямо над ним уползает в небо серебряная, мигающая сквозь песочные вихри, точка десантного бота. От неожиданности он выпрямился, снова широко открыл глаза, и ветер опять швырнул в них горсть песка. Из зажмуренных глаз по щекам катились слезы и застывали песчаными сталактитами.
Улетели. Совсем улетели. Как это там сказано в Положении КВВЦ — категорически запрещается некомпетентным лицам вмешиваться во внутренние дела внеземных цивилизаций? А эти самые компетентные лица прибудут только через два месяца… Но здесь уже ничего не будет. И никого. Ему вспомнились чуть ли не настежь открытые двери купола. Какие вы все добрые — оставили меня, чтобы я смог спасти Айю. Добренькие. Да не ко мне будьте вы добренькими! Будьте добрыми к Сказочному Королевству, не бросайте его так!
В Город он вошел уже под вечер. Защитного шлема на нем не было, он еще в лабиринте отдал его Айе, и теперь приходилось передвигаться с предельной осторожностью. Глаза опухли, он все время щурился, моргал и почти ничего не видел. Тем не менее его ни разу не обстреляли. Раза два где-то за руинами начиналась перестрелка, и он даже попался на глаза человечку, который, пригибаясь, пробирался по гряде из обломков крупноблочной стены с гнутыми прутьями арматуры, но человечек только скользнул взглядом по Доновану, как по пустому месту, и, скрылся в густой тени развороченной подворотни. Похоже, что народец просто не считал интересным играть с ним.
Донован с большим трудом разыскал вход в лабиринт. Улицы, по которой они проехали утром, уже не было; на месте перекрестка, где Айя заметила застывшего кибера, дымился горячий кратер и едко пахло пережженным железом. Донован обошел кратер стороной, прикрывшись от жара рукой и чувствуя, как шипят и трещат силицитовые подошвы. Только бы она не вздумала снять шлем, только бы!..
— Айя! — закричал он еще у входа в лабиринт, но звук его голоса не раскатился эхом, а утонул, как в вате. — Айя, где ты? Это я, Донован, отзовись!
Он вбежал в зал, где стоял развороченный синтезатор и где он оставил Айю, и остановился.
— Айя…
Зал был пуст. Он растерянно огляделся.
— Ах, ты…
Он изо всей силы пнул ногой стул. Стул отлетел, как картонный, ударился о стену и покатился назад. Злость пропала, и стало пусто. Бездонно пусто. Он равнодушным взглядом обвел зал, поднял стул и сел. Зачем ты ушла отсюда, Айя? Перед воспаленными глазами заплясали желтые круги, и Донован почувствовал, как боль начала толчками расходиться от глаз по всей голове. Он провел ладонью по лицу. Лицо было иссечено, залеплено песком; волосы представляли собой спутанный, жесткий, проволочный парик. Даже не смахнув песок, он начал массировать виски, но это не помогало. Боль ползла по телу, затыкала уши шипящими тампонами, и он не услышал, как за спиной кто-то подозрительно закопошился.
Он вздрогнул, ощутив опасность только на миг до того, как этот кто-то прыгнул ему на спину, вцепился в куртку, и они вместе полетели на пол. Донован быстро вывернулся и очутился сверху.
Под ним была Айя.
— Ты что, Дылда?! — обиженно вскрикнула она, придавленная его телом к холодному цементному полу. — Пусти. Ты грубый и невоспитанный.
Он ошарашенно встал, взял Айю на руки. Все его тело бил холодный озноб.
— Айя… — еще не веря себе, сказал он. — Зачем ты ушла отсюда, Айя?
— А я не уходила. Просто, когда ты меня начал звать, я взяла и спряталась, а ты… Ты грубиян, Дылда! Хоть бы извинился!
Он облегченно вздохнул и спрятал лицо в ее волосах.
— Извини меня…
— А вот теперь уж нет! — Она схватила его за ухо и задергала его. — Нет, нет и нет!
Донован легко освободился, и вдруг улыбка сползла с его лица.
— А где шлем?
Айя виновато посмотрела на него.
— Я его потеряла…
Донован невесело усмехнулся.
— Эх, ты, Маша-растеряша, манная каша… — Он погладил ее по голове и серьезно сказал:
— Когда ты меня будешь слушаться?…
— А я разве не послушная?
Донован покачал головой.
— Неправда, я хорошая…
— Да, ты хорошая, но непослушная. Но теперь ты меня будешь слушаться?
Айя утвердительно закивала.
— Мы договорились? Твердо? Ну, вот и хорошо. А теперь, пожалуйста, возьми свой ротик на замочек, а если тебе что-то нужно будет спросить, говори шепотом. Ладно?
— А я и так молчу!
— Тс-с! — Донован приложил палец к губам.
— А ты что будешь делать? — спросила Айя, послушно перейдя на шепот.
Он снова приложил палец к губам, и Айя притихла. Тогда он поудобнее усадил ее у себя на руках и, перешагнув через сизую лужу, понес прочь из лабиринта.
У самого выхода Донован остановился и опустил Айю на пол.
— Обожди меня здесь, — прошептал он, напряженно вглядываясь в сереющее пятно входа.
Айя согласно кивнула.
— Только ты побыстрее, хорошо?
— Хорошо.
Донован вышел из лабиринта и, осторожно выглянув из-за загораживающего вход краулера, огляделся. Никого. Только ветер и песок. Прячась за броней машины, он внимательно осмотрел улицу. Устало прислонился щекой к шероховатому, нагретому солнцем боку краулера и вздрогнул, будто сталь обожгла лицо. Краулер, неожиданно для себя овеществленно подумал он о машине. Он ласково потрогал броню, погладил ее. Кто тебя сделал? Кирш? Разъезжал, наверное, в тебе по всему Городу, присматривал за строительством… Если только ты не бутафория, как почти все в этом Городе.
Донован неслышно открыл дверцу и залез внутрь. Сердце учащенно забилось. Глазами он пробежал по приборной доске. Краулер был словно только что с конвейера, заправленный, хоть сейчас садись и поезжай. Так же осторожно Донован вылез из него и вернулся к Айе.
Айя сидела на куче какого-то тряпья и играла, как на струне, на пластметаллической щепке.
— Сяку, сяку, сяку. Высяку десяку. И сек-пересек, и семнадцать насек, — напевала она детскую считалочку. Увидев Донована, воткнула щепку в тряпки и спросила: — Ну что?
— Пойдем, — шепотом сказал он и, чтобы исключить лишние вопросы, вновь приложил палец к губам.
Они забрались в краулер и притаились. Айя уселась рядом с Донованом на переднее сиденье и восторженно водила головой, осматривая внутренности машины. Донован посмотрел на нее, затем глубоко, чтобы хоть немного успокоиться, настроиться, вдохнул воздух на полную грудь. Ну, милый, теперь только не подведи! Он положил руки на штурвал и посмотрел на экраны внешнего обзора. Развалины медленно чадили густым черным дымом, и в голове акустической гранатой взорвался отрывистый, резкий голос Кирша, захлебывающегося словами своей песни: «Священным прокляты судом, горят Гоморра и Содом…» Донован встревоженно бросил взгляд на приемник — он был выключен — и с трудом подавил свою вдруг разбушевавшуюся память. Только этого мне сейчас не хватало, подумал он.
— Держись, — хрипло сказал он Айе и включил двигатель сразу на полную мощность.
Краулер взревел, как потревоженный бык, и сорвался с места. Донован бросил его вправо, за угол здания, и как раз вовремя, потому что сзади блеснул разряд молекулярного деструктора, и экран заднего обзора замутился. Вот, значит, что я чувствовал, мельком подумал Донован и бросил машину через уже застекленевший кратер от термобомбы. В центре его что-то еще багрово булькало и разбрызгивалось, но краулер благополучно перепрыгнул через огненную трясину, подскочил на скользком крае кратера и рванулся дальше. Под гусеницами что-то с треском взорвалось, машину подбросило, развернуло, но Донован не стал возвращаться на прежний курс, протаранил стену дома, и, разметав во все стороны обломки, выскочил на соседнюю улицу. Священным прокляты судом, стучала в голове кровь. Священным прокляты судом… Священным прокляты судом…

Священным прокляты судом. 
Горят Гоморра и Содом, 
Горят два города — исчадия порока, 
Но лучше быть к огню спиной — 
Иначе глыбой соляной 
Рискуешь стать по предсказанию пророка. 

На одном из перекрестков ему обыкновенным пулевым оружием разнесли объектив переднего экрана, и теперь он управлял краулером почти вслепую. Айя прыгала на сидении рядом и радостно визжала:
— Направо давай! Направо!!! Ура! Стенку в кусочки! А теперь налево! Да налево же, Дылда, ты что, не слышишь?!.

И — чтобы так не умереть — 
Уже привыкли не смотреть, 
Уже не видят, что там сзади происходит, 
И ничего не говорят, 
Когда два города горят, 
А сами в путь заблаговременно уходят. 
Уходят в путь, а за спиной 
Уже стоит огонь стеной, 
Огонь проходит стороной — пока что целы. 
Уходят в путь, а путь далек — 
Далек, да легок кошелек, 
А им все кажется — они уже у цели. 

Они вырвались за Город, промчались по биостек-лопластовому шоссе метров двести, и тут в них все-таки попали. Сзади грохнул взрыв, пахнуло раскаленным железом, и краулер, браслетами расстилая по шоссе гусеницы, сошел с дороги и увяз в песке. Донован успел выставить в сторону Айи руку и, когда их тряхнуло, почувствовал, как ее нос ткнулся ему в локоть. Сзади на него что-то навалилось, больно сдавило ногу, но он рывком выбил дверцу и, схватив Айю в охапку, выпал с ней из машины.
Развороченный кузов краулера чадил. Пригибаясь, стараясь находиться все время за полосой дыма, Донован, прихрамывая, побежал прочь.
— Пусти меня! Да опусти же ты меня на землю! — канючила Айя, но он ее не слышал.
Когда Донован отбежал метров на сто, краулер ярко пыхнул и взорвался. Только тогда он наконец остановился, чтобы перевести дух, и поставил Айю на землю.
— Как хорошо все было! — сказала Айя. — Мы теперь так каждый день будем играть, да?
Донован поднял голову и посмотрел назад, на затянутый серой пеленой песчаного вихря Город.

А ты — как женщина одна, 
Как эта Лотова жена — 
Пускай вокруг былые грешники клянутся, 
Пускай Гоморра и Содом, 
Но это твой родимый дом, 
И он горит, 
И ты желаешь оглянуться. 

— Нет, — он прокашлялся. — Мы пойдем в Деревню. И ты оттуда не отлучишься ни на шаг!
— В Деревню… — Айя обиделась. — Не хочу в Деревню. Сам, наверное, будешь сюда каждый день приходить.
— Я — это совсем другое дело.
— Ты всегда так… Ну хоть посмотри, ветер-то какой! А нам идти… Может, на ночь лучше остаться в Городе, а завтра, когда ветер стихнет, и пойдем?
Только тут Донован заметил, что ветер стал еще сильнее и свирепей. Целый ураган-суховей. Он перевел взгляд на Айю и увидел, что у нее рассечен лоб и из ранки сочится кровь. Дрожащими пальцами он стер ее.
— Нет, — твердо сказал он. — Пойдем в Деревню.
Ночь была ветреная, как и весь минувший день. Ветер с моря крутил по Деревне песок и огромными горстями разъяренно швырял его на стены кампаллы. Айя давно уснула, а Донован без сна, закинув руки за голову, неподвижно лежал в своем гамаке.
Ушли, подумал он с тоской. Ушли и бросили. Пришли, посмотрели, что тут творится, и ушли. Будто так и надо. Будто иначе нельзя.
Он представил, как за пределами атмосферы, в безвоздушном, пустом, без единого звука, без этого воющего ветра и колючего песка в лицо пространстве в полном соответствии с Положением КВВЦ тает патрульный корабль. Его корабль. Он зажмурился. Один. На тысячи парсеков…
Айя заворочалась в своем гамаке и сквозь сон зачмокала губами.
— М-м… м-м… Дылда… М-м…
Донован встрепенулся.
— Что? — осторожно спросил он, но в ответ услышал только успокаивающее детское посапывание.
Он снова лег. Нельзя сейчас отчаиваться. Нельзя. Знал, на что идешь. Впрочем, знал ли? Делать тут что-то нужно, чтобы прекратить эту бессмысленную бойню, а не сидеть сложа руки и ждать, пока через два месяца прибудет экспедиция КВВЦ. Тогда уже будет поздно. Он потер пальцами виски. Голова болит… Есть, вообще-то, одна мысль: клин клином вышибают, игру — игрой. Только вот какой? Какая игра для детей увлекательней, ну пусть хоть чуть-чуть притягательней, чем игра в войну? Он перебрал в голове все детские игры, которые ему приходилось разучивать с детьми в детском саду, но так ничего подходящего и не нашел. Был бы цел Купол, можно было бы собрать народец и показывать им целыми днями Землю, чтобы хоть на время отвлечь от Войнухи… А так — ну что он один может сделать? Ни краулера, ни защитного шлема… Хотя, может быть, это все и к лучшему, что нет у него ни краулера, ни защитного шлема. К ним надо идти с открытой душой.
Донован закрыл глаза. А сейчас нужно спать, подумал он. Выспись-ка получше. Сегодня тебе все равно ни до чего толкового не додуматься.
Сперва перед глазами была темнота, почти такая же, как в кампалле, такая же черная и глухая, но в то же время какая-то застоявшаяся, не ограниченная тростниковыми стенами, беспредельная, как Вселенная. В ней не было ни разноцветных наплывающих друг на друга кругов, ни мерцающих точек — мозг Донована настолько устал, что не проецировал на нее уже ничего. Но затем темноту все-таки заволокло серым туманом, и из него выступило лицо Кирша.
Кирш уже давно ждал его. Очень давно…
«Зачем ты меня ждешь? — спросил Донован. — Зачем ты вообще пришел?»
Кирш молчал. Глаза его смотрели пусто, с безграничной усталостью. Как тогда.
«Ни к чему было тебе приходить. Я не звал тебя».
Кирш вздохнул.
«Поговорим?»
«О чем? О чем мне с тобой говорить? О Войну-хе? Наговорились…»
«О Войнухе».
«Не хочу. С тобой не хочу».
Кирш снова вздохнул.
«Спасибо тебе, — сказал он. — За арлет. Сам бы я не смог».
Донован застонал.
«А я смог?! А я, тебя спрашиваю, смог?!. Уходи!»
Он замотал головой, открыл глаза, и Кирш пропал.
Донован вытер со лба холодный пот. Вспомнилось: «… и совесть меня не будет мучить». Он скрипнул зубами. Да, не будет!
Чтобы хоть как-то успокоиться, он начал про себя считать, сбился, еще раз начал считать и снова сбился. Нет, сказал он сам себе, это не поможет. Давай что-нибудь другое. Можно, конечно, стихи. Только чтобы они были отрывистые, резкие…
Донован заворочался в гамаке и тут, сквозь завывание ветра и шелест песка за стенами кампаллы, услышал тоненький мышиный писк. Он приподнялся на локтях и прислушался. Пищало в кампалле. Тогда он протянул руку над собой, погладил светляка, и тот загорелся оранжевым светом. Писк доносился из-под одежды, брошенной на один из пуфиков, словно какой-то зверек залез под нее, запутался и теперь не может выбраться.
Донован вылез из гамака и приподнял одежду. Никого. Тогда он осторожно тряхнул ее, и тотчас кто-то тяжелый прошелестел по складкам куртки, прыгнул на пуфик, мигнул зеленым светящимся глазом и скатился на пол. На полу лежал карманный передатчик, пищал и подмигивал сигнальной лампочкой.
Кто это? Кто это может быть? — ошеломленно подумал Донован.
Он нагнулся, взял в руки передатчик и машинально утопил клавишу приема. Передатчик еще раз мигнул, и тотчас пространство кампаллы заполнила рубка корабля.
Прямо напротив Донована сидел Нордвик, взъерошенный, злой, с черным от бессонницы лицом.
— Наконец-то, — он привычным жестом потрогал свое изуродованное ухо. — Здравствуй, Донован. Уменьши изображение — батареи передатчика еще понадобятся.
Донован послушно покрутил ручку регулятора. Ярко освещенная рубка пропала, снова появились стены кампаллы, и только посередине в своем кресле остался сидеть Нордвик, фосфоресцирующий, как привидение, — освещение в рубке было гораздо сильнее, чем в кампалле.
— Здравствуй, — протянул Донован. В голове назойливо вертелось: почему они не улетели? Почему? Что им еще надо?
— Почему вы не улетели? — не выдержал он. — А, забыли попрощаться! Врожденная вежливость и доброта… Попутного ветра в корму!
Нордвик недоуменно застыл, затем лицо его страшно передернулось, и он изо всей силы ударил кулаком по невидимому пульту.
— Мальчишка! — заорал он. — Ты что себе думаешь?! Один ты у нас такой — благородный и самоотверженный?! А остальные все — трусы и подонки?!
Донован потерял дар речи. Сперва он был просто оглушен акустическим ударом, но постепенно до него начал доходить смысл сказанного.
— Ты еще в куклы играл, — бросал ему в лицо Нордвик, — когда я в Сандалузе потерял всех — друзей, жену, детей!..
Он осекся, лицо у него вдруг стало старым и дряблым, и было видно, что память о той давней катастрофе так и не зарубцевалась у него в душе. Нордвик осторожно, словно в первый раз, потрогал свой шрам.
— Извини, — тихо проговорил он.
Донован почувствовал, как в груди у него начинает больно таять смерзшийся комок, глаза застилает пелена, все вокруг расплывается. На руки упало что-то теплое и маленькое, потом еще и еще и покатилось с рук на землю.
— Донован, — сказал Нордвик, — мы идем на посадку. К сожалению, у тебя там внизу песчаная буря, и мы ничего не можем различить. Будь добр, дай нам пеленг.
Донован кивнул и вытер пальцами глаза.
— И еще… — Нордвик замялся. — Мы здесь долго совещались, но так и не нашли решения, как можно прекратить Войнуху… У тебя большой опыт в работе с детьми. Может быть, у тебя есть какие-то предложения?
— Да, — хрипло сказал Донован. — Им нужно дать другую игру.
— Какую? — мгновенно схватился за эту мысль Нордвик.
Донован молчал.
— Какую? — повторил Нордвик.
Донован опустил голову. Действительно — какую? Какая игра будет для человечков интересней игры в войну? КАКАЯ?…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРАВО ПРИКАЗА

Если кто-нибудь думает, что работа на станции «Проект Сандалуз-П» — сплошная героика и подвиг, то он глубоко заблуждается. Конечно, когда прилетаешь на Землю в отпуск, приятно замечать, как взгляды девушек восхищенно замирают на шевроне твоего комбинезона, но в душе понимаешь, что познакомься они с работой станции поближе, то их мнение о твоем героизме круто бы изменилось. Несомненно, ореол героизма над нашими головами витает благодаря Сандалузской катастрофе, чуть было не превратившейся в трагедию для всей Земли, если бы не самопожертвование пилота грузопассажирского лайнера то ли «Земля — Пояс астероидов», то ли «Земля — спутники Юпитера», возвращавшегося на Землю. Комиссия потом в течение пяти лет разбиралась в причинах катастрофы, по крупицам собирая сведения об экспериментах, проводившихся в Научном центре Сандалуза (все материалы погибли — на месте городка зиял двухсоткилометровый в диаметре и трехкилометровый в глубину кратер с остекленевшими стенками), пока наконец не установила причины. В лабораториях Сандалуза проводились работы по получению сверхплотного вещества, или, как теперь говорят, супермассы. Это сейчас мы умные и знаем, что существует активная и пассивная формы супермассы. А они были первыми. Хотя, наверное, и предвидели возможность поглощения супермассой обыкновенного вещества, потому что держали зону эксперимента в силовом поле, но уж знать о существовании у активной супермассы диафрагмы никак не могли. И все же можно предположить, что у них была какая-то теория нейтрализации супермассы, потому что, когда диафрагма, преодолев сопротивление силового поля, стала сосать в супермассу окружающее вещество, они потребовали срочного удара по Сандалузу гравитационного поля максимальной мощности. Не знаю, что подействовало на пилота того самого грузопассажирского лайнера, ожидавшего в этом секторе над Землей разрешения на посадку, но пилот не раздумывал. Он бросил свой корабль прямо в центр смерча, на полную мощность включив гравитационные двигатели и уже по пути катапультировав вначале пассажирский отсек, а затем пилотскую кабину. Пилоту повезло — его кабину выбросило из зоны. А пассажирский отсек втянуло в смерч… Вначале было поползли слухи, что он катапультировал только себя, но, по счастью, проходивший мимо метеорологический спутник заснял момент атаки кораблем Сандалуза, и подозрения умерли в зародыше.
Когда комиссия досконально разобралась в происшедшем, было принято постановление о категорическом запрещении каких-либо исследований супермассы на Земле и лабораторию «Проект Сандалуз-П» создали над Поясом астероидов выше плоскости эклиптики. Пассажирских трасс здесь нет, но на всякий случай зону эксперимента окружили сигнальными бакен-маяками и весь район нанесли на навигационные карты как запретный,
Работаем мы, как говорится, на переднем крае науки, но героикой, вопреки мнению девушек, тут и не пахнет. Мы обстреливаем Глаз (так мы между собой окрестили супермассу) обломками астероидов, регистрируем около сотни параметров изменения геометрии пространства и снимаем лавину информации, дающей представление о процессах, происходящих в белых карликах и даже в черных дырах и квазарах.
Есть, правда, одна неприятная обязанность: посменное дежурство в рубке слежения за бакен-маяками, чтобы ни одно инородное тело не проникло в зону эксперимента и не помешало чистоте его проведения. Коллектив станции у нас небольшой, всего двадцать два человека, поэтому каждому приходится раз в неделю восемь часов нести вахту. Представьте, насколько это скучно, если за два года существования станции в зону только один раз влетел метеорит величиной с кулак, да и тот был аннигилирован бакен-маяком без всякого Участия вахтенного.
Еще куда ни шло, когда идет обстрел Глаза — восьмидесятиметрового в диаметре «зрачка» активной супермассы (есть предположение, что в пассивной форме она будет занимать объем, измеряемый в кубических сантиметрах, максимум — в Десятках сантиметрах), окруженного пятикилометровой сфе-Рой радужной в лучах далекого Солнца диафрагмы — поля до сих пор не выясненной природы. При попадании вещества в «зрачок» диафрагма резко сокращается, исчезает в «зрачке», Глаз как бы мигает и в течение двух с половиной минут, как мы говорим, «переваривает» вещество. А затем диафрагма опять, но уже со скоростью на порядок меньшей, возвращается на место. Так вот, когда ты в это время дежуришь в рубке, еще жить можно. Но когда кончается запас «рабочего вещества» и наши штатные пилоты, Альваро Гидас и Льош Банкони, уходят вылавливать очередной астероид, то тут хоть с тоски помри. Сидишь перед пустыми экранами и думаешь о том, как сейчас ребята в кают-компании обсуждают результаты последнего обстрела, и чуть не воешь. Можно, конечно, подключиться к кают-компании и втихомолку послушать обсуждение, но попробуй это сделать, когда здесь же в рубке у тебя за спиной сидит начальник и что-то увлеченно обсчитывает на вариаторе, изредка, словно специально для того, чтобы позлить тебя, цокая языком!
До возвращения Альваро и Льоша оставалось где-то с полчаса, и я уже действительно готов был завыть от тоски, чтобы обратить внимание Шеланова на мое бедственное положение, когда бакен-маяк сектора 6С подал предупредительный сигнал. Я оглянулся на Шеланова.
— На тридцать две минуты раньше контрольного времени, — констатировал он, взглянув на часы.
Автоматически включился селектор, и голос бакен-маяка монотонно доложил:
— В секторе 6С обнаружен объект массой 12,4 мегатонны…
— Ого! — присвистнул я.
На стереоэкране сектора 6С появился обломок скалы, чем-то похожий на кремниевые скребки доисторического человека. У основания скалы в серебристой паутине крепежной арматуры захвата висели два десантных астробота, в просторечии работников астероидного пояса называемых «мухоловами».
Я навел на экран координатную сетку. Ничего себе скребочек, с километр длиной!
— …Объект направляется в зону эксперимента, — продолжал докладывать бакен-маяк. — Скорость движения — 196,3 км/с, ускорение — минус 0,2 км/с. На запрос объект…
— Наши, — сказал я и подал бакен-маяку сигнал, разрешающий объекту вход в зону. Маяк умолк.
— Свяжись с ними, — подсказал Шеланов. «Можно подумать, что я не знаю своих обязанностей», — поморщился я, но промолчал. Начальство есть начальство.
— Бот ЗХ-46, бот ЗХ-47, вас вызывает. База! Отвечайте!
— Базу слышим, — отозвался, голос Гидаса.
— И видим, — добавил Льош Банкони. В голосе его послышался смешок. У ребят было хорошее настроение.
— Бот ЗХ-46, бот ЗХ-47, - снова сказал я и, взглянув на координатную сетку, отбарабанил им их координаты.
— Спасибо, Иржик, — хмыкнул Льош. — Без тебя, милый, мы никак бы не разобрались в своем местонахождении.
Я исподтишка оглянулся на Шеланова. Начальник станции не любил фамильярности во время работы.
— Опять лихачите, — недовольно проговорил он. — Почему ведете астероид, зацепив только с одной стороны?
Я снова посмотрел на экран. Действительно, оба «мухолова» вцепились захватами в астероид с видимой стороны, и от этого скала перемещалась как-то боком.
— У астероида смещен центр тяжести, — быстро ответил Льош. Так быстро, что даже я не поверил.
— Да? — недоверчиво переспросил Шеланов и защелкал клавишами на вариаторе.
Вариатор развернул на экране пространственное изображение полигона и высветил на нем траекторию полета астероида. Получалось, что они должны были остановиться как раз на границе зоны обстрела.
— Увеличьте торможение, — сказал Шеланов.
— Зачем? — снова быстро отозвался Льош. — Мы отбуксируем астероид как раз к катапульте.
— Ты что, собираешься стрелять астероидом целиком? — съязвил Шеланов. — Нам его массы хватит на сотню выстрелов. Отбуксируйте астероид в межзонье маяков 6С, 5С, 5В. Там и будем его разрезать.
На этот раз Льош промолчал.
— Как меня поняли? — спросил Шеланов. Снова какая-то непонятная заминка с ответом. Шеланов недовольно скривил губы.
— Что у вас опять случилось? Докладывайте. И тут, наконец, отозвался Гидас. Голос у него был сиплый, севший, словно простывший.
— Докладывает бот ЗХ-46. Пилот Альваро Гидас. При попытке захвата объекта частично выведен из строя блок регулировки гравитации. В настоящий момент мощность гравиполя составляет 0,1 от максимальной.
Я быстро прикинул в уме мощность гравиполя к их торможению. Что-то около четырех «g». Да, у него там сейчас действительно хорошее настроение…
— Ясно, — сухо проговорил Шеланов. — Предыдущее распоряжение отменяю. Продолжайте движение по предлагаемому вами маршруту. Пилот Альваро Гидас! По возвращении на Базу вы получите взыскание с занесением в пилотскую карточку.
— Ты что, Руслан?! — взорвался Льош от возмущения. — Ты же там не был, ничего не видел! Этот чертов булыжник вращался сразу по трем осям с сумасшедшей скоростью!
— Отставить! — резко оборвал Шеланов. — Выполняйте распоряжение.
Я представил, как Льош сейчас чертыхается про себя. А может быть, отключив связь, и во весь голос. Что-что, а это он умеет. Во всяком случае, тишина в эфире была подозрительной. Впрочем, догадки догадками, а работа работой.
— Бот ЗХ-46, бот ЗХ-47, - снова вызвал я. — Траектория вашего полета проходит слишком близко от бакен-маяка сектора 6С. Смотрите не зацепите.
— Знаем, — недовольно буркнул Льош (значит, связь все-таки не отключил). — Мы уже проводим корректировку. Лишь бы он сам нас не зацепил… Да вы что там, с ума сошли?! — вдруг взорвался он. — Дайте маяку разрешение на наш вход в зону, а то он нас расстреливать собирается!
Я оторопело посмотрел на коммутатор связи с сектором 6С. Горел зеленый разрешающий сигнал.
И тут же услышал, как на другой частоте бакен-маяк монотонно докладывает:
— …объект не отвечает. Ввиду отсутствия разрешения Базы на вход объекта в зону эксперимента объект предлагается к аннигиляции. До аннигиляции осталось две минуты тридцать секунд…
— Сектор 2А, — спокойно подсказал Шеланов. Действительно, на коммутаторе связи с сектором 2А горел красный предупредительный сигнал.
— В секторе 2А, — очевидно, в который уже раз продолжал докладывать бакен-маяк, — обнаружен объект массой 62 тысячи тонн. Скорость движения — 12,8 м/с. На запрос объект не отвечает…
— Включи экран, — снова подсказал мне Шеланов. — Посмотрим, что это за непрошеный гость.
Кажется, я покраснел. Даже уши начали гореть. Шляпа! Но когда зажегся экран сектора 2А — я остолбенел. Наверное, Шеланов тоже. Хотя не знаю. На затылке у меня глаз нет.
Медленно перемещаясь по экрану, в зону входил пассажирский лайнер.
— До аннигиляции осталась одна минута тридцать секунд…
— Что там у вас? — спросил Льош.
— Молчать! — неожиданно гаркнул над моим ухом Шеланов. — Тишина в эфире! Прекратить все разговоры!
И тут же напустился на меня:
— Да дай же ты разрешение на вход, а то маяк сейчас расстреляет его!
Я поспешно дал маяку разрешение на вход лайнера в зону.
— «Градиент», отвечайте! — перегнувшись через мое плечо к самому динамику селектора, но уже на тон ниже, позвал Шеланов. — «Градиент», отвечайте! Почему молчите? Вы находитесь в опасной зоне! «Градиент», отвечайте!
«Какой градиент?» — недоуменно подумал я. Пассажирский лайнер, светясь почти всеми иллюминаторами, входил в зону. И только тут я увидел на его борту название.
— Молчит, подлец! — выругался Шеланов.
— Может, он мертвый? — предположил Льош.
— Какой, к черту, мертвый! Иллюминирует, как рождественская елка!
— «Градиент», отвечайте! — снова, срывая голос, заорал Шеланов.
Краем уха я услышал, как Банкони о чем-то переговаривается с Гидасом, и повернулся к экрану сектора 6С. Бот ЗХ-47, отстреливая крепежную арматуру захватов, отшвартовывался от астероида.
— Я — бот ЗХ-47, - доложил Льош Банкони. — Иду на перехват лайнера «Градиент».
Астероид качнуло, и он стал медленно вращаться. Я похолодел. Каково там Гидасу одному, при его мощности гравиполя? Хотя нет. Практически ничего не изменится — ускорение торможения останется прежним, только вдвое увеличится мощность работы двигателя. Лишь бы захваты выдержали. Но, конечно, вести несбалансированный астероид одному при четырех «g» Гидасу будет несладко…
— Какой еще перехват?! — заорал Шеланов. — Через десять минут лайнер будет в диафрагме!
— Помолчи, — спокойно сказал Льош. — Это мое дело. Я прикинул расстояние и тоже понял — не успеть. Даже долететь он бы не смог — не хватило бы времени на торможение. Да и как он думал перехватить лайнер? Захваты-то отстрелил…
Но у Банкони была на этот счет своя точка зрения. Как у того пилота, который бросил свой лайнер на Сандалуз. «Мухолов» Льоша стремительно сорвался с места и на максимальной тяге пошел по кривой траектории на перехват лайнера.
Наверное, у пилотов это в крови: мгновенная оценка экстремальных ситуаций и принятие решений.
— Что делает, паршивец, — прошипел Шеланов. — Двигатель загубит…
«Мухолов» стремительно мчался наперерез лайнеру и не думал тормозить. Шеланов высветил на вариаторе траекторию его движения, и она заплясала по экрану, пересекаясь с траекторией движения лайнера. Очевидно, Льош отключил компьютер бота, который ни за что не допустил бы столкновения.
— Что делает, что делает, — цедил сквозь зубы Шеланов. — Лайнер же сожжет его метеоритной защитой…
Но Банкони верно рассчитал. Компьютер лайнера прикинул, что ему энергетически выгоднее затормозить, чем уничтожить летящий на таран бот, и включил тормозные двигатели.
Они разминулись у самой диафрагмы. Уколом иглы «мухолов» по касательной пронзил ее радужную оболочку и, потеряв ускорение, выскочил с другой стороны. Лайнер же, практически сбросив скорость до нуля, медленно вползал в диафрагму.
— Бот ЗХ-47, - сухим, сорванным голосом запросил Шеланов, — что у вас?
— Все нормально, — бодро отозвался Льош. — Двигатель сгорел. Торможу аварийным химическим. До полной остановки горючего не хватит.
— Потерпишь, — зло процедил Шеланов. — Включи маяк-пеленг, потом как-нибудь выловим…
И тут зажегся центральный экран, и на нем появилось молодое, почти мальчишеское лицо с пижонски сдвинутой на лоб пилоткой капитана грузопассажирского флота.
— Я — «Градиент»… — начал капитан, но тут же осекся от громового крика Шеланова.
— Назад, — заорал Шеланов. — «Градиент» — назад!!! Двигатели на полную мощность и — назад!
Мгновение мальчишка-капитан оторопело смотрел на Шеланова, затем бросился к пульту управления. На соседнем экране было видно, как двигатели лайнера, уже почти погрузившегося под радужную оболочку диафрагмы, слабо засветились, лайнер почти остановился… Но каких-то долей секунды ему все-таки не хватило. Лайнер вполз в диафрагму, и свечение двигателей погасло. Капитан «Градиента» еще некоторое время возился у пульта, затем растерянно обернулся к нам.
— Не включаются… — по-мальчишески обиженно протянул он.
Шеланов обессиленно упал в кресло, глубоко, учащенно дыша широко раскрытым ртом. Слов у него не было.
«Ведь это все, — с ужасом подумал я. — Из диафрагмы лайнер ничем не вытянешь…»
— Каким образом вы оказались в запретной зоне? — внезапно услышал я за спиной спокойный голос.
Посреди рубки стоял капитан патрульно-спасательной службы Нордвик. Три дня назад он высадился на станции с крейсера ПСС, который через неделю, после дежурного патрулирования в своем секторе над плоскостью эклиптики, должен был забрать его. Не знаю, с какой целью он остался на станции — то ли с инспекционной, то ли просто отдохнуть и поболтать по старой дружбе с Шелановым (он и раньше бывал у нас), — но сейчас он стоял здесь.
— Я… — начал мямлить молоденький капитан «Градиента», но тотчас взял себя в руки. — На лайнере «Градиент» проводится Профилактический осмотр всех систем управления. Поскольку профилактический осмотр внеплановый и всесторонний, лайнер, чтобы не мешать другим судам, сведен с трассы и выведен в «мертвую зону» над плоскостью эклиптики.
— По чьему приказу проводится профилактический осмотр?
Капитан «Градиента» замялся и смущенно отвел глаза в сторону.
— По моему…
— И при проведении осмотра вы отключили астронавигационную систему?
— Комплекс мер предусматривает… — начал юлить капитан «Градиентя».
— Да или нет? — оборвал его Нордвик.
— Да.
— Какого черта! — простонал Шеланов. Он приподнялся в кресле, с ненавистью глядя на экран. — Посмотрел бы хоть на навигационную карту, где наш район объявлен запретным…
Мальчишка-капитан испуганно заморгал.
Нордвик подошел к Шеланову и успокаивающе положил ему руку на плечо.
— Это ваш первый самостоятельный рейс?
— Да, — поспешно кивнул капитан «Градиента». Как будто это могло служить оправданием.
Шеланов снова застонал.
«Любознательный мальчишка», — с тоской подумал я. Конечно, его можно было понять. Целый год стажировки, и вот наконец он капитан. Единственный повелитель, огромного космического лайнера. Если таковым можно считать человека, посаженного в кресло пилота чисто из соображений психологического комфорта пассажиров, поскольку программу полета полностью выполняет многократно дублированный компьютер. Естественно, что в своем первом самостоятельном рейсе ему захотелось сделать что-то самому. Хотя бы провести профилактику…
— Сколько на борту пассажиров? — продолжал опрос Нордвик. Я заметил, как он сильнее сжал плечо Шеланова.
— Восемьсот двадцать три. Туристический рейс «Земля — Марс — Кольца Сатурна — Пояс астероидов — Земля».
Молоденький капитан вдруг заискивающе улыбнулся и, заглядывая в глаза Нордвику, совсем по-мальчишески просительно протянул:
— Меня теперь отстранят от работы, да?
Я чуть не завыл от бессильной ярости. От жизни тебя отстранят, болван ты этакий!
Кажется, даже в лице Нордвика что-то дрогнуло.
— Никаких действий не предпринимать, — жестко сказал он. — Пассажирам, если будут интересоваться, скажите, что проводите профилактику. Ждите связи.
Нордвик нагнулся над пультом и стал что-то искать на нем глазами. Мальчишка с экрана смотрел на нас обреченным взглядом. Если бы он знал, что обречен не на отстранение от должности, а со всеми своими восьмистами двадцатью тремя пассажирами…
— Как его отключить? — раздраженно обернулся ко мне Нордвик.
Я протянул руку и щелкнул клавишей. Центральный экран погас. Нордвик выпрямился и посмотрел на Шеланова. Затем взял его за плечи и встряхнул.
— Что будем делать?
— А что мы можем… — с болью протянул Шеланов. — Я уже перебрал в уме все варианты. Он обречен.
— Послушай! — повысил голос Нордвик. — Там восемьсот двадцать три… двадцать четыре человека!
Шеланов съежился, как от удара. Мне тоже стало не по себе. С холодной отрезвляющей ясностью я увидел происходящее как бы со стороны.
— А почему бы не попробовать вытащить лайнер ботом? — снова спокойно, овладев собой, спросил Нордвик.
Шеланов поднял голову и непонимающе посмотрел на него.
— Почему нельзя вытащить лайнер ботом? — повторил вопрос Нордвик.
— Потому что поле диафрагмы глушит гравиимпульс двигателей, — ответил я..
— Но, насколько я знаю, вы специально для полетов в диафрагме установили на ботах аварийные химические двигатели?
Я было воспрянул духом, но тут же сник. Эти двигатели были предназначены для барражирования ботов в диафрагме и не рассчитаны на дополнительную нагрузку.
— Они очень маломощны, — тускло сказал Шеланов. — Да и горючего там на пять минут работы.
— Ну, хорошо, — кивнул Нордвик. — Но, в конце концов, можно пассивировать вашу активную супермассу, как… как… — Он вдруг запнулся, у него перехватило горло, но, пересилив себя, все же сипло, изменившимся, сдавленным голосом закончил: — …как в Сандалузе?
Шеланов почему-то отвернулся от него.
— Ты же знаешь, — проговорил он в сторону, — что для этого нужен мощный гравитационный удар, хотя бы такой, как при работе двигателей на полной мощности. Но лайнер их включить не может, а если мы ударим… Сам понимаешь, что от него останется…
Я лихорадочно перебирал в уме все варианты гравитационного удара по Глазу, но подходящего не находил. Лайнер был обречен.
— Черт бы побрал ваши бакен-маяки! — с запоздалой злостью скрипнул зубами Нордвик. — Почему они так поздно засекли лайнер? Ведь зона обнаружения у них более ста тысяч километров!
Шеланов только вздохнул. Объяснений не требовалось. Их знал и сам Нордвик. Программа бакен-маяков не была рассчитана на мальчишек, дрейфующих в пространстве на лайнерах с отключенными компьютерами. Будь это астероид, маяки давно бы подали сигнал, а так они засекли лайнер, но предупредительный сигнал подали только тогда, когда лайнер пересек тысячекилометровую зону и, очевидно, не подчинился приказу остановиться. Хорошо еще что, мальчишка в своем необузданном рвении отличиться не добрался до блока метеоритной защиты корабля. Иначе нетрудно себе представить, что было бы с Льошем, да и с самим лайнером…
— Руслан, — неожиданно обратился к Шеланову Нордвик, — а что происходит, когда вы обстреливаете Глаз?
— Как — что происходит? — непонимающе переспросил Шеланов. Очевидно, у него был шок — уж очень туго соображал.
— На какое время свертывается диафрагма?
— На две с половиной минуты… Да нет, Нордвик, из этого тоже ничего не получится». Даже при форсированном режиме для пуска двигателей нужно не менее пяти минут. Он не успеет.
— Это уже мое дело, — резко оборвал его Нордвик и повернулся ко мне. — Сколько времени осталось лайнеру до падения в «зрачок»?
Я защелкал клавишами вариатора, вводя задачу. На экране зажглось время: «42.24… 23… 22…»
— Сорок две минуты…
— Немедленно возвратите на станцию второй бот! — оборвал меня Нордвик.
— Бот ЗХ-46, - вызвал я Гидаса и включил обзорный экран у катапульты, — срочно возвращайтесь на станцию!
Гидас уже отбуксировал астероид к катапульте, застопорил его метрах в пятистах от нее и теперь аккуратно отстегивал захваты.
— Да отстрели ты их к чертовой матери! — взорвался Нордвик. — Время дорого!
— Ясно, — буркнул Гидас.
Бот на экране отстрелил оставшиеся захваты и на предельной скорости, почти как перед этим бот Льоша, рванул с места. Я ужаснулся. При таком старте у него было около десяти «g»!
— Где у вас причальная площадка ботов? — резко спросил Нордвик.
— Где и все…
Нордвик кивнул и вышел из рубки. Шеланов проводил его непонимающим взглядом, затем, словно очнувшись, вскочил с кресла и выбежал вслед за ним.
— Что ты надумал?! — услышал я его крик из коридора. И тут, надо сказать, я нарушил устав вахты — ни при каких обстоятельствах не покидать рубку. Я включил кают-компанию, крикнул:
— Владик, срочно подмени меня! — и, не дожидаясь ответа, выскочил следом за Нордвиком и Шелановым.
Нагнал я их только возле закрытого шлюза причального тамбура. И как раз вовремя. Перепонка шлюза лопнула, и Нордвик, отмахнувшись от что-то горячо говорившего ему Шеланова, вошел в тамбур. Шеланов, не обратив на меня внимания, последовал за ним.
«Тем лучше», — подумал я и тоже вышел на причал.
Посреди причала, раскорячившись на магнитных присосках, стоял бот Гидаса. Уцелевшие захваты были наполовину втянуты в корпус и торчали из бота суставчатыми побегами. В таком виде «мухолов» напоминал проросшую картофелину, поставленную на воткнутые в нее спички. Люк бота был закрыт.
— Что он — спит там? — недовольно процедил Нордвик. Я подошел к люку и толкнул его рукой. Перепонка лопнула, и мы увидели лежащего в кресле Гидаса со страшным, расплющенным перегрузкой лицом. Он пытался встать, но у него ничего не получалось.
Отпихнув меня, в кабину «мухолова» забрался Нордвик и помог Гидасу выбраться наружу. Ноги Гидаса не держали. Он висел на Нордвике тряпичной куклой, руки конвульсивно дергались, на лице безобразной маской застыл неприятный оскал.
— Противоперегрузочная защита совсем села, — прохрипел он. Из-за застывшего оскала казалось, что он улыбается.
Я подскочил к Гидасу и подставил плечо. Не церемонясь, Нордвик перегрузил его на меня и повернулся к боту. Но там уже, загораживая собой люк, стоял Шеланов.
— Куда? — спокойно, но твердо спросил он.
— Туда, — так же прямолинейно ответил Нордвик.
— Не имею права пустить тебя.
Плечи Нордвика напряглись, он набычился, казалось, еще мгновение, и он просто отшвырнет щуплого Шеланова в сторону. Но напряжение вдруг оставило его, и он неожиданно улыбнулся.
— Я понимаю, о чем ты думаешь, — сказал он. — Дай мне пилота, чтобы успокоить твою совесть.
Нордвик повернулся к нам и посмотрел на Гидаса. Тот уже-немного пришел в себя и дрожащими руками разминал затекшее лицо. Шеланов тоже посмотрел в нашу сторону.
— Ты же сам видишь…
— Ну, пусть идет со мной этот. — Нордвик кивнул на меня. — Мне все равно, какой балласт.
Конечно, меня неприятно резануло, что меня окрестили «балластом». Но тут уж не до обид. Кажется, это был один из тех случаев, 6 которых думают девушки, восхищенно глядя на шевроны наших комбинезонов.
— Хорошо, — все еще с сомнением буркнул Шеланов и от-уггил от люка.
— Извиняюсь, — сказал я Шеланову и, так же бесцеремонно, как Нордвик, передав ему Гидаса, скользнул в «мухолов».
— Быстрее уходите с причала, время дорого! — заращивая перепонку люка, крикнул Нордвик и сел в единственно кресло. — Стань за креслом, — сказал он мне, — прижмись спиной к стене, а руки упри в спинку кресла.
Я с трудом развернулся в тесной для двоих кабинке и оперся спиной о переборку.
— Сколько у нас осталось времени? — спросил Нордвик, глядя, как с причала в обнимку уходят Шеланов с Гидасом.
Естественно, я не знал.
— Минут тридцать пять.
— Ты хоть догадался в рубке кого-нибудь оставить? От неожиданности я вздрогнул. Все замечает! Хорошо, что не спросил этого при Шеланове… Нордвик включил внешнюю связь.
— База?
— Дежурный оператор станции «Проект Сандалуз-Н» на связи, — отозвался Владик.
«Молодец! — восхищенно подумал я. — Быстро он!»
— Сколько у нас времени?
Кажется, Владик замялся. Ну, правильно, откуда ему знать, о чем идет речь.
— Не понял? — переспросил он.
Я перегнулся через спинку кресла поближе к пульту.
— Владик, — сказал я, — дай, пожалуйста, бегущее время с экрана вариатора на компьютер бота ЗХ-46.
Я еще успел заметить, как на дисплее вспыхнули цифры 32.42, и меня отшвырнуло назад, распластав на стене. Бот, прорвав перепонку причала, буквально выстрелил собой в пространство.
С огромным трудом, чувствуя, что мое лицо превращается в лицо Гидаса, я вытянул перед собой руки и уцепился за спинку кресла. Перед собой я ничего не видел, кроме затылка Нордвика, — кресло полностью заслоняло собой экран обзора. Шея Нордвика побагровела, но голову он держал прямо. Длинные волосы откинулись назад, обнажив странные уши: одно нормальное, как и у всех людей, прижатое к голове, другое, правое, оттопыренное, стоящее практически перпендикулярно. У нас на станции подшучивали над Нордвиком за глаза: мол, в детстве родители его часто драли за ухо, причем только за правое.
«А Шеланова у нас прозвали Людовиком, — глупо подумал я. — За длинный нос, похожий на нос одного из французских королей…»
«Мухолов» резко дернуло — очевидно, Нордвик начал торможение. Руки не выдержали, и меня бросило лицом на спинку кресла. При этом носом я уткнулся именно в то самое оттопыренное ухо Нордвика. Хорошо, что нос у меня не «королевский», а то, наверное, проткнул бы его «воспитательное» ухо. Лицо у меня стало вытягиваться вперед, и теперь я уже не знал, на что оно стало похоже. Но в таком положении было и свое преимущество. Теперь я видел экран обзора и надвигающуюся радужную диафрагму Глаза.
Надо сказать, что вхождение в диафрагму не доставило мне удовольствия. Вспышка в глазах, разноцветные кольца на сетчатке и неприятная оторопь во всем теле… И тут же наступила невесомость. Гравидвигатели в диафрагме не действовали.
Все-таки Нордвик был асом. Полет, траекторию движения он рассчитал великолепно. Буквально секунды три работали аварийные химические двигатели, и мы плавно пристали к переходному тамбуру пилотского отсека.
Не знаю кому как, но в невесомости я почувствовал себя весьма неуютно. Мы настолько привыкли к искусственной гравитации, что, впервые оказавшись в невесомости, я сразу понял, что означала «космическая болезнь» для первых пассажиров времен начала освоения пространства. Желудок подступил куда-то к легким, казалось, что ты падаешь вместе с ботом в бездонную прорву, и безотчетно хотелось ухватиться за что-то крепкое и надежное, чтобы предотвратить это падение. Наверное, молоденький капитан «Градиента» испытывал то же чувство, потому что, когда лопнула перепонка переходного тамбура, он, ожидая нас, висел возле входа, неестественно крепко уцепившись рукой за поручень. Одному Нордвику все было нипочем. Он крепко стоял на ногах, приклеенный к полу магнитными присосками, — экипировка работников патрульно-спасательной службы была рассчитана на все случаи жизни.
— Здравствуйте, — несколько смущенно проговорил капитан «Градиента». — У нас почему-то отказала система искусственной гравитации…
Не обращая на него внимания, Нордвик прошагал по там-5уру, вошел в рубку лайнера и, подойдя к корабельному компьютеру, быстрыми, четкими движениями открыл переднюю панель. Конечно, капитану ПСС положено было знать рубку корабля как свои пять пальцев. Поднятая панель корабельного компьютера огромным крылом закачалась под потолком.
Капитан «Градиента» растерянно смотрел на действия Нордвика. Затем перевел на меня недоуменный взгляд.
— Что случилось? — с плохо скрываемой тревогой, понизив голос, спросил он.
Я чуть не ударил его. Очевидно, он был моим ровесником — лет двадцать пять — двадцать шесть, — но щуплая фигура, светлые волосы, откровенно розовая кожа делали его совсем похожим на мальчишку. Впрочем, блондины всегда выглядят моложе. Даже щетина у них на лице практически незаметна, а у этого кожа на лице вообще была по-юношески девственно чиста.
— Вы завели лайнер в зону эксперимента станции «Проект Сандалуз-П», — процедил я, глядя в небесно-чистые глаза капитана «Градиента». — Вам это что-нибудь говорит?
Глаза его дрогнули, потемнели. Он побледнел, по горлу судорожно прокатился кадык. Что-то это ему говорило.
— Иржик, — позвал меня Нордвик, вытягивая из внутренностей компьютера какие-то длинные, белесые, похожие на макароны шнуры с полупрозрачными присосками на концах. — Переключи, пожалуйста, время сюда, в рубку.
«Откуда он знает мое имя? — несколько ошарашенно подумал я. — На причале-то обозвал меня «этим»…»
Я неуверенно, цепляясь за все предметы на своем пути, проплыл к пульту управления и, ухватившись за подлокотник пилотского кресла, соединился с Владиком.
В нашем распоряжении оставалось двадцать три минуты. Впрочем, не в нашем, а в распоряжении Нордвика, потому что только он знал, что нужно делать.
Внезапно включилась внутренняя связь, и девичий голос, наверное стюардессы, произнес:
— Капитан, пассажиры жалуются на невесомость…
— К черту! — рявкнул Нордвик. — Пусть потерпят полчаса!
Бедный капитан «Градиента» только беззвучно раскрыл и закрыл рот.
— Где у вас можно побриться? — неожиданно обратился к нему Нордвик.
Капитан «Градиента» ошалело уставился на него.
— Побриться?
— Да, побриться, — раздраженно повторил Нордвик.
— В душевой…
— Депилят там есть?
Вконец обескураженный мальчишка-капитан только кивнул, и Нордвик быстрым шагом направился в душевую.
В это время на экране связи вместо Владика появился Шеланов.
— Где Нордвик? — спросил он.
— Кажется, пошел бриться, — ответил я.
— Что?!.
Я пожал плечами.
— Пошел бриться, говорю. Во всяком случае, он скал место, где можно побриться.
Шеланов смотрел на меня расширенными глазами, словно проверяя, не сошел ли я с ума.
— Чем вы там занимаетесь?!
— Не знаю, — откровенно признался я.
— А где капитан «Градиента»?
— Здесь.
— Давай его сюда!
Я повернулся. Капитан «Градиента» по-прежнему висел возле тамбура, держась за поручень.
— Вас зовут, — пригласил я его.
Он, наконец, оторвался от поручня и стал так же неуклюже, как перед этим я, пробираться к пульту.
— Я слушаю, — сказал он, добравшись до кресла пилота;
— Кто — я? — осадил его Шеланов. — Доложите по форме.
Держась за спинку кресла, капитан «Градиента» выпрямился.
— Капитан грузопассажирского лайнера «Градиент» пилот второго класса Чеслав Шеман на связи, — отрапортовал он. Впервые я услышал его голос без растерянных интонаций.
— Вот так-то лучше, — кивнул Шеланов. — Начальник научно-исследовательской станции «Проект Сандалуз-П» Руслан Шеланов. Доложите о проводимых мероприятиях.
Чеслав Шеман вновь растерянно повернулся ко мне, словно ожидая подсказки.
— Я не получал никаких указаний…
Кажется, Шеланов выругался, но в это время у меня за. спиной послышался цокот магнитных подошв, и я обернулся. С закутанной полотенцем головой из душевой возвращался Нордвик. Тщательно растирая голову, он отстранил меня от кресла и сел. Затем снял полотенце. Я обомлел. От его пышной шевелюры не осталось и следа. Голый череп стыдливо розовел младенческой кожей, как бывает только после депилята, и по нему страшным в своей наготе глубоким оврагом змеился безобразный шрам, заканчивающийся за оттопыренным ухом.
— Здесь тебе никто ничего не скажет, — объяснил он Шеланову. — У меня нет времени вводить всех в курс дела.
Я непроизвольно бросил взгляд на таймер. Семнадцать четырнадцать.
— Сообщи о происходящем в патрульно-спасательную службу, — продолжал Нордвик. — И вызови мой крейсер. Может так статься, что ему придется здесь поработать…
— Уже вызвали.
— Хорошо. Теперь дальше. Я отключил блокировку системы запуска двигателей лайнера и попытаюсь вывести двигатели на режим прямым нейроуправлением. Вполне возможно, что двигатели я сожгу, но две минуты они проработают на полной мощности. Твоя задача: когда я буду готов, ты выстрелишь в Глаз из катапульты… Ты ведь говорил, что диафрагма после обстрела захлопывается на две с половиной минуты?
— Да, — кивнул Шеланов и тут же поперхнулся. — Но… мне нечем стрелять…
— Что значит нечем? — опешил Нордвик.
— В катапульте нет рабочего вещества.
— А тот астероид, который вы только что приволокли?!
— Даже если бы он смог поместиться в катапульту, мне его нечем туда затолкать! — тоже сорвался на крик Шеланов.
Кажется, я впервые увидел Нордвика растерянным. На нашей станции было всего два бота. Но один, с Льошем Банкони, находился сейчас неизвестно где, дрейфуя с сожженным двигателем где-то в космосе, а второй был здесь. И тут впервые жуткий холодок неприятной струйкой побежал по моей спине. Стало похоже, что восхищенные взгляды девушек могут уже никогда не коснуться моих шевронов. Какие только глупости не лезут в голову!
Но я ошибся в Нордвике. Он быстро оправился. То ли у него был в запасе еще один вариант, то ли его голова в этой ситуации работала быстро, трезво и четко. Как компьютер.
— Тогда — не мешай, — жестко сказал он Шеланову и отключил внешнюю связь. Затем повернулся к капитану «Градиента» и посмотрел на него внимательным взглядом.
— Значит, так, сынок, — тихо сказал он. — С прической тебе придется расстаться… Запустишь двигатели ты. Надеюсь, не забыл, что такое прямое нейроуправление?
Чеслав Шеман съежился.
— Нет… — прошептал он.
— Что значит — нет? Не забыл, или прически жалко?
Нордвик бросил быстрый взгляд на таймер. Я тоже. Оставалось тринадцать минут.
— Я не смогу…
— Что значит — не смогу?! — взъярился Нордвик. Глаза его недобро сузились. — А ну, марш в душевую!
— Я не смогу… — снова пролепетал Чеслав Шеман и тут же быстро затараторил: — Когда мы в институте сдавали зачеты по нейроуправлению, я с трудом укладывался в три минуты…
Нордвика перекосило.
— Черт бы тебя побрал! — выругался он и, резко повернувшись к пульту, включил селектор внутренней связи. — Внимание по всему кораблю! — сдерживая себя, проговорил он. — Прошу пассажиров, имеющих права пилотов, отозваться. На отзыв — одна минута. Повторяю: в течение одной минуты.
Секунд через пятнадцать отозвался чей-то голос:
— Микробиолог Бахташ Тарма. Двести шестая каюта. Имею любительские права…
— Спасибо, не надо. Прошу отозваться пилотов-профессионалов не ниже первого класса.
Минута прошла в напряженном ожидании. Больше откликов не поступило. Нордвик подождал еще лишних секунд десять, затем отключил связь и повернулся к Чеславу. Лицо Нордвика было страшным и одновременно жалким. Смесь ярости и страдания.
— В таком случае… — прохрипел он, лицо его исказилось, и он часто-часто задышал, — на боте пойдешь ты. Твоя задача… по моему приказу… направить бот в супермассу…
Я похолодел. Так вот какой второй вариант был у Нордвика! И без того потерявший свою розовощекость Чеслав Шеман побледнел еще больше.
— Нет… — Он испуганно замотал головой. — Я не смогу…
— Сможешь. Больше это некому сделать.
Шеман продолжал как заведенный мотать головой. А я стоял и с ужасом наблюдал, как один уговаривает другого пойти на смерть.
— Надо… Надо, сынок, надо… — хрипло выдавливал из себя Нордвик, не глядя на Шемана. — Я бы сам пошел, но никто не сможет тогда вывести лайнер. А послать туда этого микробиолога…
Чеслав Шеман только сильнее замотал головой. Казалось, еще немного, и с ним случится истерика. И в это время пикнул таймер, оповещая, что у нас осталось всего десять минут.
Нордвик вздрогнул и поднял глаза на Шемана. Лицо его посуровело, и он жестко проговорил:
— В таком случае я тебе приказываю сесть в бот и направить его в супермассу. Как старший по званию. Выполняйте приказ!
И тут словно что-то сместилось в моем сознании. Будто меня прилюдно ударили мокрой, холодной, грязной тряпкой по лицу. Плюнули в мою совесть. Растоптали при мне человеческие достоинство и гордость, право на выбор, право на поступок, право на жизнь.
С детства нашу психологию формировали на безмерной ценности чужой жизни. И сейчас на меня дохнуло варварством средневековья, будто при мне кладут на алтарь человеческую жертву.
— Да какое ты имеешь право приказывать! — гаркнул я в лицо Нордвику. — Посылать человека…
Закончить я не успел. Лицо Нордвика исказилось яростью, он повернулся ко мне и ударил. Страшно, сильно — у него была опора в невесомости на магнитные подошвы.
Когда я пришел в себя, Чеслава Шемана в рубке уже не было. Я висел под потолком, левой стороны лица не чувствовалось — она была словно под действием анестетика, — видел только правый глаз. В рубке горели почти все экраны: на одном, практически закрывая всю его поверхность, темнел близкий «зрачок» супермассы; на втором рельефно вырисовывался уже отшвартованный от лайнера бот; на третьем — лицо Чеслава Шемана в рубке «мухолова»; на четвертом по корпусу лайнера медленно перемещался двигательный отсек, занимая позицию напротив «зрачка» супермассы. На таймере горело время: пять минут сорок восемь секунд. А из кресла пилота торчала бритая голова Нордвика, сплошь утыканная присосками белесых проводов, ведущих внутрь открытого компьютера.
— Подлец! — прохрипел я разбитыми губами. Резкая боль рванула мне челюсть. — Гад!
Где-то в подкорке глупо зафиксировалась толика мелодраматичности этих фраз и всего моего положения. От злости на себя и свою подкорку я попытался оттолкнуться от потолка, чтобы броситься на Нордвика, но у меня ничего не получилось. Я только завертелся в воздухе.
— Не мешай, — не оборачиваясь, спокойно сказал Нордвик. — Если мы начнем сейчас драться, лайнер войдет в супермассу. А здесь восемьсот двадцать три человека, не считая нас.
Я заскрипел зубами от бессильной ярости, но тут же схватился за челюсть. Как он меня…
Тем временем на одном из экранов двигательный отсек лайнера застыл напротив «зрачка» супермассы.
— Внимание по всему кораблю! — объявил Нордвик по селектору внутренней связи. — Всем пассажирам приготовиться к появлению искусственной гравитации.
Он отключил селектор и посмотрел на таймер. Оставалось меньше четырех минут.
— Пора, сынок, — тихо сказал он Чеславу Шеману. Шеман вздрогнул.
— Прощайте… — прошептал он. Лицо его исказилось, совсем по-детски, как от незаслуженной обиды, и экран погас. Он выключил его — наверное, не хотел, чтобы видели его слабость. — Передайте маме…
И все. Может быть, он отключил и связь, а может, у него перехватило горло. И мне почему-то показалось, что сейчас по его лицу текут слезы.
«Мухолов» сорвался с места и канул в супермассе. И, может быть, потому, что не было ни взрыва, ни вспышки и супермасса даже не дрогнула, поглотив бот, — это не показалось страшным. Но мне хотелось кричать.
Радужная вспышка ударила по глазам чуть позже — сократилась диафрагма, — и тут же возникшая искусственная гравитация швырнула меня на пол. Пол подо мной завибрировал, и появился ноющий звук, все более и более усиливающийся. Нордвик активировал двигатели по ускоренному режиму. Обычно двигатели активируют в порту в течение примерно получаса, и это проходит незаметно. Работающих же в полном режиме двигателей вообще не слышно, а когда корабль ложится в дрейф, они работают на холостом ходу, чтобы обеспечить возможность быстрого маневра. Так они и работали на «Градиенте», но диафрагма погасила их. И поэтому Нордвик пытался не только активировать двигатели, но и одновременно двинуть лайнер с места.
Ноющий звук перешел в невыносимый вой, от которого, казалось, крошились зубы, переборки уже не вибрировали, а сотрясались крупной дрожью, но лайнер по-прежнему оставался неподвижным. И только когда время на таймере перевалило за полторы минуты и стало приближаться к двум, к дикому вою добавился еле слышный комариный писк, и «зрачок» супермассы стал медленно отодвигаться.
Я прополз на четвереньках по содрогающемуся полу к пульту управления и, уцепившись за кресло, встал на ноги. Передо мной замаячила бритая голова Нордвика, вся в присосках и проводах. Я крепче ухватился за кресло и выпрямился, чтобы через его голову видеть приборы. Взгляд метался между экраном, на котором проецировался удаляющийся зрачок», гравилотом, спидометром и таймером. Мала скорость, мала! Кажется, я даже грудью навалился на спинку кресла, словно пытаясь подтолкнуть лайнер вперед.
Супермасса сработала как часы. Только на таймере выпрыгнуло время: две тридцать шесть, — как она выплюнула из себя диафрагму. Я еще успел бросить взгляд на гравилот: три тысячи девятьсот метров от супермассы, и на спидометр: одиннадцать и шесть метров в секунду, — как разом умолкли двигатели, радужная вспышка ударила по глазам, и вновь наступила невесомость.
Не успели… До спасения оставалось чуть более километра. Но я ошибся. Несмотря на то что диафрагма усиленно гасила скорость корабля (скорость падала просто на глазах), инерция движения была огромна, и лайнер продолжал, хоть и теряя скорость, уходить от супермассы.
Последний переход границы диафрагмы оказался мучительным. Скорость лайнера упала практически до нуля, и я даже увидел, как радужная пленка диафрагмы возникла передо мной прямо из экранов, вошла в меня и словно вывернула наизнанку. Как я остался стоять на ногах, не знаю. Но когда пришел в себя и смог хоть что-то соображать, то увидел в обзорные экраны, что лайнер находится за границей диафрагмы. Мало того, он по-прежнему уходил от супермассы. С небольшой, почти черепашьей скоростью, какие-то метры в минуту, но уходил.
Вышла соринка из Глаза…
На дисплее замигала красная надпись: «Авария в двигательном отсеке!!!» — сжег-таки двигатели Нордвик… Я посмотрел на него. Нордвик неподвижно сидел в кресле, пустыми глазами уставившись в пульт управления. На его вдруг обострившемся лице быстро высыхали крупные капли пота.
Я поморщился и чуть не зашипел от боли. И тогда я повернулся и, с трудом передвигаясь на ватных ногах, пошел в душевую. К счастью, в душевой нашлась аптечка. Я снял боль и кое-как ретушировал кровоподтек, заливавший почти всю правую половину лица. К сожалению, я не врач-косметолог и добиться полного рассасывания кровоподтека мне не удалось. Он разлился по щеке сине-желтым пятном, и, как я ни старался, в нем только больше появлялось зелени. Тогда я оставил синяк в покое, содрал с себя одежду и забрался под душ.
Когда я вышел из душевой, Нордвика в рубке уже не было. Переднюю панель на пульте управления он закрыл, но как-то небрежно, неаккуратно — из-под нее змеились по полу те самые белесые червеобразные провода нейроуправления, вызывавшие гадливое чувство. Очевидно, Нордвик просто отпустил кронштейны панели, и она упала на место, придавив провода.
Неприкаянно побродив по пустой рубке, я попытался пройти в пассажирский отсек, но перепонка двери оказалась заблокированной. Тогда я открыл дверь в пилотский информаторий. За перепонкой оказалась вторая, светозащитная, и я просунул в нее голову. И чуть было не отпрянул от грохота взрыва, швырнувшего мне в лицо комья земли. В информатории шел фильм. Старинное кино, квадратом экрана светившееся на стене.
Фильм был о войне и, наверное, игровой. На экране, за бруствером окопа стоял военный в длинной шинели и папахе (наверное, генерал — я в этом слабо разбираюсь) и смотрел на поле боя в странный, похожий на перископ, бинокль, установленный на треноге. Рядом с ним стоял еще один военный в туго перетянутом полушубке и в каске. Очевидно, офицер.
Я уловил только конец фразы, которую офицер говорил генералу:
— …Вы забываете, что они не только солдаты, но и люди. Что у каждого из них есть матери, жены, дети…
Генерал резко повернулся к офицеру. Лицо его было суровым и решительным, как и положено генералу во время боя.
— Если я буду помнить, что у каждого из них есть матери, жены и дети, — жестко обрубил он, — то я не смогу посылать их на смерть!
Экран мигнул, опять ударил взрыв, картинка вернулась, и снова на экране стояли генерал и офицер, и снова офицер говорил генералу, что солдаты еще и люди, и снова генерал осаживал его. Видно, компьютер раз за разом повторял один и тот же эпизод фильма.
Я посмотрел в темноту информатория. В углу, в мигающем свете экрана, отблескивала лысина Нордвика.
Я отпрянул назад и с треском захлопнул за собой перепонку двери. Ишь, душу свою успокаивает! Оправданий ищет! Я прошагал через всю рубку и со всего маху сел в кресло пилота. Он, видите ли, тоже имеет право посылать на смерть!
В голове стоял полный сумбур. Я, конечно, понимал, что своей смертью Шеман спас жизни всех пассажиров «Градиента». Но в то же время все мое естество, мои моральные принципы не могли примириться с тем, что его заставили это сделать. Заложили, как агнца на алтарь. Не имел права никто заставить его это сделать! Потому, что это подвиг, а на подвиг люди идут сами, жертвуя собой по зову своей души. Приказать же мальчишке… Я не знаю, как там считали в двадцатом веке, но я считаю, что это убийство. Пусть у Нордвика и не было другого выхода, но это — убийство!
А потом я вдруг неожиданно подумал, а смог бы я, если бы умел управлять ботом, пойти вместо Шемана? И не сумел ответить, потому что не смог поставить себя на место Чеслава и во всей той полной мере, которую испытал он, ощутить глубину пропасти между жизнью и смертью. Сказать же: «Да! Я готов!» — слишком просто. Это пустой звук, за которым ничего нет, если впереди — жизнь.
Так я и просидел в кресле пилота часа два, пока не прибыли спасатели. К счастью, прибыл не крейсер Нордвика, а другой, находившийся ближе к нашему сектору. К счастью потому, что я не хотел, просто уже физически не мог оставаться на лайнере, где стал свидетелем сцены, противоречащей воспитанной во мне морали, А к Нордвику, если бы прибыл его корабль, обращаться с просьбой, чтобы меня доставили назад на нашу станцию, я не хотел.
Первое время, пока крейсер ПСС швартовался к «Градиенту», брал его на буксир и десантировал ремонтников к двигательному отсеку, я не вмешивался в переговоры спасателей между собой. Но когда их работа вошла в спокойное деловое русло и количество приказов и переговоров в эфире упало, я вызвал их капитана и, отрекомендовавшись, попросил помочь мне вернуться на станцию.
— Так в чем дело? — не очень любезно осведомился капитан. — Берите спасательную шлюпку и летите.
— Я не умею управлять шлюпкой.
— В таком случае сидите и ждите. В настоящий момент у меня нет свободных людей для вашей доставки на станцию.
Я начал было ему снова объяснять, кто я такой и как здесь оказался, но он резко оборвал меня, попросив не засорять эфир и не мешать работать.
— Если не возражаешь, Иржик, — вдруг услышал я за спиной голос, — то это могу сделать я.
Я обернулся. У стены стоял Нордвик и смотрел на меня усталыми больными глазами. Не знаю, да и никому бы не смог объяснить, даже себе, почему я кивнул.
Салон спасательной шлюпки, хоть она и была всего раза в два больше, чем «мухолов», оказался просторным, рассчитанным на большое количество человек. Впрочем, оно и понятно — шлюпке не нужен такой мощный двигатель, как боту. Я подождал, пока Нордвик усядется в пилотское кресло, и сел у самого выхода на жесткое откидное сиденье подальше от него.
Почему-то я ждал, что он обязательно заговорит со мной, попытается как-то оправдаться, объяснить мне… Но он весь путь до станции молчал и не смотрел в мою сторону. И когда мы опустились на причал станции и я вышел из шлюпки, он все так же продолжал неподвижно сидеть в кресле, даже не. повернувшись и не проводив меня взглядом.
У входа на причал станции меня ждали ребята. Наверное, у них была ко мне масса вопросов, но никто их не задал. Все молча смотрели на меня. Не знаю, что на них произвело впечатление — то ли выражение моего лица, то ли синяк. Впрочем, делиться своими впечатлениями у меня тоже не было желания.
— Где Шеланов? — спросил я.
— В медотсеке, — подсказал кто-то.
Я кивнул и, пройдя сквозь толпу, зашагал по коридору в сторону мед отсека. Ребята меня поняли, и никто за мной не последовал.
В медотсеке было трое: Шеланов, Гидас и Долли Брайен — врач станции. Гидас лежал на выдвинутой из стены койке. На его голове блестел шлем психотерапии, а над грудью, свешиваясь с потолка на хромированной штанге, висела платформа диагноста. Гидас плакал. Долли сосредоточенно возилась у пульта диагноста, а Шеланов сидел на стуле рядом с Гидасом и держал его за руку.
— Мне надо было идти… — трудно, с болью выдыхая из себя слова, говорил Гидас. Слез, бегущих по щекам, он не замечал. — Я же знаю «мухолов» как свои пять пальцев… Надо было вывести его из диафрагмы… разогнать… по спирально суживающейся траектории… и катапультироваться… Компьютер бы сам довел…
— Я вернулся, — сказал я.
Шеланов мельком глянул на меня, кивнул.
— Разрешите доложить? — официальным тоном спросил я.
— Потом, — отмахнулся он.
— Не потом, а сейчас. Я считаю, что действия капитана Нордвика на лайнере «Градиент» граничат с преступлением.
Шеланов поднял на меня недоуменный взгляд. Затем отпустил руку Гидаса и встал.
— А ну, пойдем отсюда, — сказал он и, подхватив меня под локоть, вывел из медотсека. — Что ты сказал?! — спросил он, заращивая за нами перепонку двери.
— Я сказал, что действия капитана Нордвика преступлением. Он не имел права приказывать Шеману идти на смерть. Может быть, это можно оправдать сложившейся ситуацией, но с моральной стороны — Нордвик совершил убийство.
— С моральной стороны… — Лицо Шеланова обострилось, стало жестким. — Ты еще назови смерть Шемана подвигом. В результате этого, как ты говоришь, преступления спасено восемьсот двадцать три человека.
— Сейчас не средневековье, чтобы приносить кого-то в жертву! — почти выкрикнул я ему в лицо. — И даже не двадцатый век! Человек должен сам…
— Не двадцатый, — согласился Шеланов. — Поэтому не тебе его судить.
— И не вам!
— И никому… — тихо закончил Шеланов, непримиримо глядя мне в глаза. — Нет для него суда.
— Есть! Суд его собственной совести! Поэтому я хочу, чтобы о его поступке знали все! Тогда посмотрим!
Кажется, я окончательно слетел с нарезки. Хотя все же где-то в глубине сознания уловил фальшиво-театральную патетичность своих восклицаний.
Лицо Шеланова странно изменилось. Будто он во время бега со всего маху наткнулся на внезапно выросшую перед ним стену. И до сих пор не может прийти в себя.
— Не думал, что у меня на станции работают экзальтированные чистоплюи, — хрипло сказал он. — До сих пор я считал, что работаю со взрослыми людьми. Суд совести…
Шеланов вдруг потух, и глаза его стали грустными и невидящими. Будто он жалел меня за что-то. Меня или Нордвика.
— Это он тебя? — спросил он, кивнув на синяк. — Мне тоже хочется… Послушай, а ты знаешь имя того пилота, который бросил свой лайнер на Сандалуз?
Я молчал. Ждал продолжения. Впрочем, вопрос был риторическим, и Шеланов не ждал ответа.
— Это был Нордвик, — сказал он. Я вздрогнул от неожиданности.
— Но и это не все, — тихо продолжал Шеланов. — Там, в пассажирском отсеке лайнера, находилась вся его семья. Жена, трехлетний сын и пятилетняя дочь. Так что совесть у него и так…
Я молчал. Мне нечего было сказать.
— Да и не в Сандалузской катастрофе дело, — снова заговорил Шеланов. — Даже не будь ее, Нордвик имел право на такой приказ! Заруби себе…
Он вдруг осекся и встревоженно спросил:
— А где Нордвик?
— Там, в шлюпке…
— Где — там?
— На шестом причале…
Шеланов стремительно повернулся и побежал по коридору к причалам. Я мгновение недоуменно смотрел ему вслед, а затем тоже сорвался с места и побежал за ним. Я понял, что подумал Шеланов.
Когда мы подбегали к причалам, из тамбура третьей платформы вышли Льош Банкони и сопровождавший его незнакомый человек в форме ПСС. Чуть не сбив их с ног, мы пробежали мимо и вскочили в тамбур шестого причала. Перепонка шлюза медленно затягивалась, но Шеланов успел протиснуться в нее, и она, на секунду Застыв, лопнула.
Спасательная шлюпка по-прежнему стояла на том же самом месте посреди причала. Только входной люк был задраен.
— Нордвик! — тяжело дыша, позвал Шеланов, остановившись метрах в десяти от шлюпки. — Нордвик!
Молчание. Словно в шлюпке никого не было.
— Нордвик, — снова, но уже более спокойно, обратился Шеланов, — ты же знаешь, что не сможешь стартовать, пока на причале люди. А я отсюда не уйду.
И снова молчание. Затем перепонка люка лопнула, и мы увидели Нордвика. Он стоял, держась за края люка, и смотрел на нас. Смотрел долго, думая о чем-то своем. А потом сел, свесив ноги из люка.
— Куда это я должен был стартовать? — с какой-то странной интонацией спросил он у Шеланова. — Все-таки плохо ты меня знаешь…
Шеланов подошел к нему и сел рядом. Они молчали. И я молчал. Стоял и смотрел на них, как истукан. Как дурак.
Нордвик повернул к Шеланову голову и долгим взглядом, словно изучая, словно в первый раз видя, посмотрел на него. Я почему-то подумал, что сейчас он скажет что-нибудь возвышенно-сакраментальное, типа: «Ты знаешь, я перебрал все варианты, чтобы самому… А пришлось послать его» — и уронит голову себе на руки.
Но он неожиданно спросил Шеланова:
— А ты никогда не пробовал чеканить свой профиль на монетах? По-моему, неплохо бы получилось…
Шеланов поднял на него глаза.
— Мало тебя в детстве драли за ухо.
И они горько, вымученно улыбнулись друг другу. Они знали о себе все сплетни.
И тогда я повернулся и ушел.

ПОБЕГ

1

В последнее время Кирилл стал плохо спать. Вечером, когда их привозили из Головомойки, когда голова раскалывалась, разламывалась, разваливалась от сверлящей мозг боли, он, с трудом пересиливая тошноту, выхлебывал бачок слизистой похлебки, шатаясь от усталости, выстаивал вечернюю поверку, затем добирался до барака, валился на свое место и мгновенно засыпал. Но уже под утро, еще затемно, собственно, еще ночью, он просыпался и до самого подъема, неподвижно, без сна, лежа на поросших грубой древошерстью нарах, мечтал о куреве. Он перебирал в уме все марки сигарет, которые ему доводилось курить: от легких болгарских, ароматизированных и витаминизированных, с традиционным фильтром, до контрабандных турецких с голубым табаком, с кашлем затягивался деревенским самосадом-горлодером и даже опускался в самую глубь воспоминаний, в детство, когда они вдвоем с дружком Вихулой забирались в дальние уголки виноградников и тайком от всех, а главным образом прячась от сторожа — деда Хрона, курили сухие виноградные листья. Сейчас бы он курил любые — дубовые, кленовые, любой лиственный эрзац, но здесь, в лагере, не росло ничего, кроме деревьев-бараков, а о листьях редкого местного лесочка, начинавшегося сразу же за усатой оградой, можно было только мечтать.
Он перевернулся на другой бок — раздразнил себя, даже засосало под ложечкой — и, уставившись в сереющую предрассветную мглу, постарался не думать, забыть, выбросить из головы все о сигаретах, папиросах, сигарах, трубках, мундштуках, самокрутках, листовом и нарезном табаке, заядлых и посредственных курильщиках… вплоть до последней затяжки, последнего глотка крепкого сизого табачного дыма. Энтони никогда не курил, в его время не курили — он здесь давно, девять лет, «старичок», старожил местный, можно сказать, обычно в лагере больше семи лет никто не протягивает;
Нанон забыла, что такое курить… и Портиш тоже, а Михась, как сам говорил, так вообще не брал в рот этой отравы, и Лара не пробовала… Ну а пины, так те совсем не знают, что это такое, даже не нюхали табаку… Да и откуда им знать, что это такое?! Да и сам ты, Кирилл, давно перегорел, перетерпел, забыл о нем и вдруг — на тебе! — вспомнил, всплыло в памяти, засосало, разбередило душу… Он застонал и судорожно вцепился в деревянную шерсть нар. Боже, не думать, только не думать, выдавить из себя, пересилить!.. Клещами впивается и сосет, сосет, накатывается тошным клубком темноты, началом сумасшествия, «пляской святого Витта»… Когда всех в очередной раз привезут из Головомойки и все вылезут из драйгера как люди, как пины, живые, пусть шатаясь от ноющей пустоты в голове, с прочищенными, опустошенными мозгами, ты, лично ты — Кирилл Надев! — с выпученными, налитыми кровью глазами грянешься с борта на твердый, серый, со скрипящей, как тальк, пылью плац и начнешь по g нему кататься, судорожно извиваясь, завязываясь в узлы, и выть, выть по-звериному сквозь бешеную пену, хлопьями летящую изо рта… А все будут молча стоять вокруг тебя неподвижным скорбным кругом: худые, изможденные, с потухшими пустыми глазами — небритые серые мужчины, ссохшиеся корявые женщины и пучеглазые пины. И никто не поможет тебе, не схватит, не скрутит, не надает пощечин — очнись! — потому что это бесполезно, ни к чему, уже пробовали… А затем подоспеет смерж, эта падаль, этот слизняк, полупрозрачная манная каша, разгонит всех и направит на тебя леденящее душу жерло василиска. И только тогда ты наконец замрешь — навсегда! — закостенеешь скрюченной статуей, монументом боли — вечным проклятием смержам, лагерю. Головомойке…
Сигнал подъема, болью взрываясь в голове, сорвал его с нар, швырнул на пол еще дурного, всего в холодном поту и погнал на плац. С верхнего яруса нар, постанывая и всхлипывая, сыпались пины, с нижнего, крича от боли и отчаянно кляня все на свете, вскакивали люди, и все вместе бурлящей толпой муравейника выносились из барака.
Уже рассвело. Рыжий холодный туман, ночью окутывавший лагерь, последней дымкой уползал сквозь усатую ограду в лес. Деревья-бараки, выращенные правильными рядами на территории лагеря, резко очерчивались мокрыми и черными от росы боками.
Все выстраивались в две шеренги — люди, пины — лицом друг к другу, согласно номерам: четный — пин, нечетный — человек. Стояли молча, зябко ежась, переминаясь с ноги на ногу. Большинство тоскливо смотрело, как последние клочки гумана беспрепятственно просачиваются сквозь ограду.
Поверка началась с восемнадцатого, углового барака. Учетчик-смерж неторопливо полз между шеренгами, часто останавливался, дрожа мутным белесым холодцом, затем снова катился дальше. Он распустил восемнадцатый барак, семнадцатый, шестнадцатый зачем-то оставил стоять, пятнадцатый тоже отпустил и, наконец, подобрался к четырнадцатому, крайнему на этой линии.
«Слякоть ты вонючая, — кипятился Кирилл. — Ползешь, выбираешь, оцениваешь… А мы стой и не шевелись, вытянись в струнку и молчи, как в рот воды… Жди, пока ты сосчитаешь и соизволишь распустить всех, а то еще и оставишь стоять, как шестнадцатый барак».
Смерж медленно продефилировал вдоль строя, подкатил к Портишу и остановился. Портиш вытянулся как новобранец, затаил дыхание — ну, чего встал, чего тебе от меня надо? — а смерж тихонько подрагивал, под прозрачной оболочкой варилась манная каша, набухала и, наконец, лопнула воздушным пузырем. Портиш судорожно вздохнул, из глаз покатились слезы. Он еще сильнее вытянулся и застыл. Смерж удовлетворенно заурчал, как пустым желудком, и покатился дальше. По шеренге распространилась слезоточивая вонь.
«Ах ты, дрянь! Клозет, сортир ходячий! — сцепил зубы Кирилл. — Ничего, придет время, мы с тобой за все, за все посчитаемся! Дай только случай!»
Смерж дополз до конца строя и остановился. Затем собрался в шар, и по его поверхности кольцами заструились радужные бензиновые разводы. Строй пошатнулся, словно от удара взрывной волны, кое-кто застонал. В головы ударила тупая, ноющая боль, и тотчас по лагерю далеким эхом прокатился низкий, без всяких интонаций, Голос.
— Четырнадцатый барак. Тридцать седьмого нет. Где? Где?
В строю зашевелились, приглушенно заговорили.
— Тридцать седьмой… Нечет. Нечетный. Человек. Кого нет? Кого? Лариша… Кого? Лариша нет! Куда его черти унесли? Стоять теперь часа три, как шестнадцатому, еще и жрать не дадут… Голову откручу, сволочи!
Голос назвал наобум несколько нечетных номеров, и они бросились искать. Собственно, все было ясно. Искать Лариша было бесполезно. Его не было. Его просто уже не могло быть. Никто не мог сопротивляться зову утренней поверки. По крайней мере из живых.
Болван, молодой, зелень буйная, тоже мне, нашел выход. Всего полгода в лагере, а уже умнее всех — вот, мол, я какой, не вы все, не вам всем чета, не хлюпик какой-нибудь… Вы тут как хотите, сгнивайте заживо, сушите себе мозги в Головомойке, хлебайте грибную слизистую бурду, вытягивайтесь строем перед смержами, пусть они высасывают ваш разум, ваши мысли… А я не могу так. Не хочу. Не желаю! Я… пошел. И бац себя самодельной бритвой по венам. Или по горлу. Или как-нибудь еще… Только ты, болван, поросль зеленая, не уйдешь ты так ни от кого, никто так еще не уходил, ни один. А пробовали… Но пока в тебе есть искра сознания, пока хоть что-то можно высосать из твоей головы, пока ты способен читать и думать и не осталась от тебя только пустая безмозглая шелуха, не отпустят тебя смержи просто так, за здорово живешь, ни в какую не отпустят! Восстановят как миленького, как новенького, будто мать родила, без царапинки, без заусеницы, свеженького, как огурчик… И запрут в Головомойку суток на двое для профилактики. И выйдешь ты оттуда как шелковый, тише воды ниже травы, высосанный, выпотрошенный, уже не человек, а ошметки человеческие. Полуидиот. Как Копье, как Васин. И уже не захочешь себе резать ни вены, ни горло…
Лариша нашли за бараком. Бенц и Энтони вынули его из петли и, подхватив под мышки, поволокли между шеренгами. Они неуклюже семенили, шли не в ногу, и распухшая багрово-синяя голова Лариша раскачивалась из стороны в сторону на вытянувшейся шее, поочередно кивая то пину, то человеку.
Подкатил малый белый драйгер, и Лариша взгромоздили на верхнюю платформу. Водитель-смерж повертелся в седле, развернул драйгер и неторопливо тронул его на Слепую дорогу. Машина медленно поползла по земле, переваливаясь на ухабах, и труп Лариша заерзал по платформе, качая остающимся большими плоскими ступнями ног.
«Вот и все», — тоскливо подумал Кирилл. Драйгер подкатил к воротам, приостановившись, подождал, пока они распахнутся, и, с места резко увеличив скорость, погнал по дороге к Головомойке, подняв тучи пыли. Тело Лариша запрыгало по платформе, как большая тряпичная кукла, и в лагерь донеслось гулкое грохотанье листового железа. Вот и все… Драйгер въехал в рощу и скрылся с глаз. Тарахтенье мотора и грохот железа стали глуше и на тон ниже. Кирилл прикрыл глаза. Прощай…
Кто-то толкнул его в бок, он вздрогнул от неожиданности и обернулся. Рядом стоял Портиш и внимательно, чуть снизу из-под мохнатых бровей смотрел на него.
— Чего надо? — окрысился Кирилл.
Портиш удивленно выпучил свои и без того навыкате глаза, задержался взглядом на лице Кирилла, затем увел глаза в сторону.
— Чего, чего… Стоишь, как истукан, — сказал он. — И глаза закрыл. Уж я чо подумал…
Кирилл хотел огрызнуться, но тут увидел, что на плацу стоят только они вдвоем. Он растерянно огляделся. Не было даже шестнадцатого барака, оставленного смержем за какую-то провинность. И четырнадцатого барака тоже не было… Под землю они провалились, что ли? Он посмотрел на Портиша.
— Где все? — хрипло спросил он.
Портиш подозрительно покосился на Кирилла.
— Что — где?
— Ну все. Лагерь где весь?
Портиш наконец понял.
— Спал ты, что ли? — Он зло сплюнул в пыль. — Отпустил учетчик всех. Как подарочек преподнес…
Он ожесточенно заскреб свою буйную бороду, затем, собрав ее в кулак, немилосердно дернул и, охнув, удовлетворенно зашипел. То ли от боли, то ли от удовольствия.
— Все равно ж гад припомнит нам этот подарочек! Не на плацу, так в Головомойке или в самом бараке…
Портиш опек Кирилла взглядом, словно это он был учетчиком-смержем, и вдруг заорал:
— Ну, чего стоишь, блястки выпялил?! Идем! Скоро жрать давать будут…
Кирилл тоскливо посмотрел в сторону ворот. Провалы в памяти — это плохо. Первый предвестник «пляски святого Витта»… Со Слепой дороги, издалека, уже только чуть слышно долетало буханье стальных листов платформы. Значит, никто тебя, кроме меня, не провожал: Никто. Все разбежались… Он тяжело вздохнул и зашагал вслед за сильно косолапящим Портишем. Хоть бы меня в свое время кто-нибудь вот так же проводил взглядом…
Солнце поднялось над лесом и стало слегка припекать. Последние клочки тумана исчезли, высохли намоченные росой стены деревьев-бараков, их окна и двери начали постепенно зарастать, чтобы вечером, когда все вернутся из Головомойки, вновь открыться и принять в вонючее логово на жесткие насесты нар усталые, измученные тела.
За бараком, на странном, словно обрезки белоснежного пенопласта, мхе сидело несколько человек и пинов. Безрадостное это было зрелище. Унылое. Пины забились в куцую тень барака и о чем-то приглушенно пересвистывались. Люди же понуро молчали. Кто сидел на корточках, кто полулежал, облокотясь на руку. Словно ждали чего-то. Спрашивается, чего можно ждать? Разве что утреннюю баланду…
На Портиша с Кириллом никто не обратил внимания, только Пыхчик бросил косой взгляд, когда разбитые всмятку ботинки Кирилла остановились возле его лица.
— Ну? — сказал Кирилл.
Пыхчик молча подвинулся.
Кирилл поднагреб мха под стену барака и сел. Портиш опустился рядом на колени, пошарил у себя за пазухой и достал тряпичный сверток.
— Сыграем? — предложил он, заглядывая в глаза Кириллу. В тряпице затарахтели костяные фишки.
Кирилл отрицательно покачал головой, прислонился спиной к стене барака и прикрыл глаза.
— Ну, во! А чо я тебя звал?
Кирилл только пожал плечами. Хотелось прилечь и подремать, но вытянуться было негде — с правой стороны лежал Пыхчик, а слева сидели Михась с Ларой. Лара уткнулась Михасю в плечо, в ветхую куртку и плакала. Он успокаивающе гладил ее по спине.
— Ребеночка хочу, — всхлипывала она. — Слышишь, хочу! Маленького, кричащего… Я родить хочу!
Кирилл поморщился. Опять завела! По три раза на дню… Портиш фыркнул.
— Бабе что надо? — рассудительно произнес он. — Бабе мужика крепкого надо.
Лара встрепенулась и впилась в Портиша опухшими от слез глазами.
— Ты, пенек кривоногий! — с ненавистью крикнула она ему в лицо. — Это кто — ты мужик крепкий?!
Она вскочила на ноги, Михась хотел ее удержать, но она его оттолкнула.
— Мужики! — крикнула она. — Знаю я всех вас! Все вы одинаковы!
Михась поднялся, взял ее за плечи.
— Да пусти ты меня! — она снова попыталась отпихнуть его. — Глаза б мои вас не видели! Мужики! Тоже мне!.. Вам что надо? — Она наклонилась над Портишем. — Вам только одно и надо — и довольно! Тьфу на вас!
Плевок застрял у Портиша в бороде, глаза у него налились кровью, он вскочил.
— Ты что, баба, сдурела?!.
Может, он и ударил бы, но тут из-за барака вынырнула сухопарая фигура Льоша в пестрой, переливающейся всеми Цветами радуги неснашиваемой куртке, смотревшейся в сравнении с тряпьем остальных лагерников откровенно вызывающе и являющейся не только отличительной приметой Льоша, по которой его узнавали издалека, но также и предметом зависти большинства. Льош мгновенно оценил обстановку и положил руку на плечо Портиша.
— Докатились, — сдержанно сказал он. — Уже бросаемся друг на друга, как звери…
Он сильнее надавил на плечо Портиша.
— Сядь.
— А я что, — забубнил Портиш и поспешно опустился на землю. — Я ведь ничего… Она все. Сказать, право, нельзя…
Лара снова уткнулась в плечо Михасю и, давясь слезами, что-то пытаясь сказать хрипящим, сорванным голосом, зарыдала.
— Ну что ты, что ты, — принялся утешать ее Михась, одной рукой гладя по волосам, а другой легонько похлопывая по спине.
Льош отстранил Михася, взял лицо Лары в ладони и стал массировать ей виски. Через мгновение спазм отпустил ее горло, руки безвольно, плетьми, повисли вдоль тела — она теперь только еле слышно всхлипывала, а затем и вовсе затихла.
— Вот и все, — пробурчал Портиш. — А шуму-то, шуму…
Корявыми пальцами он принялся как гребенкой вычесывать плевок из бороды.
— Да, шуму действительно многовато, — вздохнул Льош и передал Лару в руки Михасю.
— Посиди с ней немного, пока успокоится.
— А то, что она хочет ребенка, — проговорил он уже Портишу, — даже здесь, в этих условиях, не смешно и не предрассудительно. Произвести на свет нового человека никогда не было смешно. И родить его — не только высшее и прекраснейшее предназначение женщины, но и огромнейшее счастье.
— Особенно здесь, — желчно подхватил Кирилл. — Смержам на потеху…
Льош грустно посмотрел на Кирилла.
— Ты прекрасно понимаешь, что я имел в виду, — тихо, глядя в глаза Кириллу, сказал он. Затем перешагнул через вытянутые ноги Пыхчика и направился к пинам.
Пины прекратили пересвист и выжидательно повернули к нему головы.
— Привет честной компании! — шутливо поздоровался Льош и присел рядом с пинами на корточки. Ослиные уши пинов доброжелательно зашевелились. — Здравствуй, Василек, — персонально поздоровался Льош с крайним из пинов и что-то быстро просвистел ему.
Пин внимательно склонил голову и вдруг, подпрыгнув, вскочил на короткие десятисантиметровые лапки и закачался на них. Льош выжидательно замолчал.
— Не знаю, — наконец сказал Василек патефонно-хриплым писклявым голосом. Будто и не он сказал, а старую заезженную пластинку поставили на большую скорость.. — Я думаю, что следует посоветоваться с Энтони…
Кирилл устало закрыл глаза. Хотелось спать и страшно хотелось курить. Опять какаято авантюра… С тех пор как Льош появился в лагере, какие-то месяца четыре, собственно, вечно он о чем-то шушукается то с пинами, Ио с Энтони, разрабатывая немыслимые планы побега, будто и не зная, что за все существование лагеря, сколько помнят «старички», не было ни одного. Ни одного побега. А он… Прыткий больно. Впрочем, посмотрим, во что это выльется на этот раз.
Кирилл поудобнее примостился, чтобы полулежа, прислонившись к стене барака, можно было вздремнуть. Пока Голос не позвал обедать и не приказал строиться для отправки в Головомойку. Слева Лара вновь затянула свои всхлипывания и причитания, и он недовольно поморщился. Хоть бы кто-нибудь объяснил ей, что не виноват из нас никто, что она родить не может. На Земле были мы все люди как люди, даже некоторые семейные были, с детьми… А почему в лагере никто не рожает, так ты лучше у смержей спроси — им виднее.
Кирилл немного вздремнул, но тут опять ночной кошмар толкнул его в голову, и гдето внутри засосало, засвербело… Он заворочался и открыл глаза. Спросонья, подавно забытой привычке, толкнул соседа в бок и попросил:
— Дай закурить.
И увидел перед собой вытянувшееся, поросшее редкими волосами, грязное лицо Пыхчика. Глаза Пыхчика округлились, он начал медленно, не отводя взгляда, отодвигаться.
— Чего? — бабьим дискантом протянул он. Кирилл встряхнулся и как следует протер глаза. Наконец-таки проснулся.
— Да нет, ничего, — хрипло успокоил он. — Это я так… Приснилось черт знает что. Да не бойся ты, не буду я плясать «святого Витта», не зашибу! Пора бы давно усвоить, что пляшут только по возвращении из Головомойки. Закурить просто…
Пыхчик на всякий случай встал и пересел подальше.
— Тьфу, болван! — в сердцах сплюнул Кирилл и отвернулся.
На место Пыхчика сразу же кто-то грузно плюхнулся и тяжело засопел. В нос ударило кислым и затхлым, будто сел не человек, а шлепнулась груда гнилого тряпья. Кирилл недовольно скосил глаза и увидел Микчу, взмокшего, как после марафонского бега, и астматически всхлипывающего. От него несло так, будто он дневал и ночевал в хлеву, причем непременно в самом стойле.
— Как мать родила, так в последний раз и мыла, — поморщившись, пробормотал Кирилл. — Правильно я говорю?
Микчу непонимающе посмотрел на него и медленно моргнул. Затем, все так же тяжело дыша, вытер лицо лохмотьями своей рясы.
— Чего?
— Чего, чего… Заладили, то один, то второй. Весишь ты, спрашиваю, сколько? Чего!
Микчу замялся, плечом снял каплю пота, висевшую на ухе.
— Не помяну… Давне бьило какито-то. — Он внимательно посмотрел на Кирилла. — А чего?
— Воняет от тебя, монах, как от тонны…
— Чего?
— Дерьма, вот чего!
Микчу неуверенно заулыбался — он не понял. Да и откуда ему понять, жил-то небось в веке пятнадцатом-шестнадцатом, еще до метрической системы мер и весов.
— У тебя закурить есть?
— Розигришь, да? — недоверчиво спросил Микчу.
— А!.. Кой там розыгрыш. Курить хочу — сил нет. — Кирилл отчаянно потянулся, зевнул и сел. — Жрать бы скорее давали, что ли…
— Тебе прямо в Головомойку не терпится, — насмешливо проговорил кто-то над самым ухом. Кирилл недовольно поднял глаза и увидел перед собой Энтони. «Старичка» Энтони, седого старого негра, выуженного смержами с Земли бог знает какого года одним из первых (разумеется, из людей — пины тут были уже до них) и брошенного сюда, в этот лагерь, в эту дробилку человеческих душ, нечеловеческую круговерть. Он жил в лагере дольше всех, знал о нем больше всех, его одежда давно обветшала, износилась, истлела, и теперь на. нем было лишь только какое-то подобие набедренной повязки, но тем не менее он, в отличие от многих, не потерял себя, не ушел в себя, не закопался, как страус, в самом себе, а смог собрать, как-то организовать этот разноплеменный, выуженный смержами из разных веков Земли человеческий экстракт, и, можно сказать, что только благодаря ему, его уму, его инициативе, наконец, просто его природной доброте и человечности, чудом уцелевшим в столь нечеловеческих условиях, люди в лагере еще не потеряли способности быть людьми.
— Здравствуй, Кирилл, — поздоровался Энтони и сел на мох рядом с ним. Кирилл кивнул.
— Ты что-то в последнее время осунулся, даже здороваться перестал. Ночью как спишь?
Кирилл вздохнул и принялся растирать задубевшее от дремы лицо.
— А никак я не сплю, — пробурчал он. — Вечером вроде бы засну, а ночью, как кто толкнет — просыпаюсь, а в середке что-то сосет, сосет… Просто невмоготу. И курить страшно хочется, словно вчера бросил, а не черт знает когда.
Энтони помолчал, покивал головой.
— Это бывает, — успокаивающе сказал он. — Мне самому как-то целую неделю запах фиалок мерещился. В бараке — пахнет, в Головомойке сижу, читаю, так кажется, что все папирусные и пергаментные свитки нарочно пропитаны ароматическими маслами — до того разит. И не поймешь, то ли от запаха голова трещит, то ли от того, что из нее все высасывают… Представляешь, даже в сортире мне фиалками благоухало!
Энтони явно пытался поднять у Кирилла настроение, и Кирилл кисло улыбнулся.
Микчу пододвинулся поближе и стал просительно заглядывать в глаза то Энтони, то Кириллу. Он явно хотел что-то сказать.
— Ну? — сумрачно буркнул ему Кирилл.
— Чой-то я видел счас, а?! — смакуя, протянул Микчу трясущимися мясистыми губами. Чувствовалось, что его просто распирает от переполнявшей его новости.
— Лохань с водой и мылом, — неразборчиво буркнул Кирилл и, демонстративно сморщив нос, отпрянул от Микчу.
— Не, правда! — выдохнул Микчу и, еще больше подавшись вперед, доверительно зашептал: — Вы знайоте, чьому смержи распустили нас усех? А я вот знайу!..
Кирилл только хмыкнул и передернул плечами.
— Ха! — толстое лицо Микчу расплылось в самодовольной Улыбке. — Таме, у углу, иде смерды растят новине бьяраке, новинькие явились. Зеленавы таки, главы треуглавы, глазы — бусины, а за глазами уси тонки и усе бегайут. А первы лапы Длинны, много разов сломаны и усе како пилы с зубами!
Микчу говорил сочно, брызгая слюной, выкатив глаза — где не помогали бедный словарный запас и устрашающая интонация, пробел восполняли живописная мимика и жестикуляция.
— Ага, — умно кивая головой, подтвердил Кирилл. — А заглястцы жигурить димножил?
Микчу осекся, недоуменно захлопал жидкими ресницами.
— Чего?
— Жигурить, спрашиваю, димножил?
— Перестань, — осадил Кирилла Энтони. — Шуточки твои сейчас совсем ни к месту…
Было непонятно, почему Энтони вдруг разволновался, даже лицо посерело. Он приподнялся, повертел головой, увидел пеструю куртку Льоша и громко позвал. Льош попрежнему сидел на корточках среди пинов и оживленно пересвистывался с ними. Махнув Энтони рукой, чтобы немного подождал, Льош еще минуты две попересвистывался с пинами и только затем встал. Пины что-то дружно просвистели ему на прощание, он коротко кивнул и направился к Энтони.
— Здравствуй, Энтони, — поздоровался он, подходя. — Здравствуйте, Кирилл, Микчу…
— Уже виделись… — буркнул Кирилл, но руку подал. Льош поздоровался со всеми, и руку Микчу чуть задержал в своей.
— Послушай, Микчу, — проговорил он, — я, конечно, понимаю, что условия в лагере, мягко говоря, не способствуют образцовому поддержанию гигиены. Но я тебе уже говорил, и мне хотелось бы, чтобы ты понял: чем меньше ты обращаешь на себя внимания, тем больше ты забываешь, что ты человек, а чем больше ты это забываешь, тем ближе твой конец.
Микчу насупился и, выдернув руку из ладони Льоша, отвернулся к стене барака.
— Какой ты сердобольный, — фыркнул Кирилл. — Мне хотелось бы довести коекакие факты до некоторых рьяных поборников гигиены, — насмешливо заметил он. — Так вот, в средние века среди христиан, а в особенности монахов, довольно распространенным явлением был обычай давать различные обеты, как то: ношение власяницы, пудовых гирь, прикованных как к рукам, так и к ногам, бичевание… А также, в частности, и строгое несоблюдение личной гигиены. Вы не находите, Льош, что чужие убеждения нужно уважать? Льош пристально посмотрел в глаза Кириллу.
— До чего же ты меня невзлюбил, Кирилл, — сказал он. Обращения на «вы» он просто не принял. — Только я вот никак не могу понять, за что?
— За гигиену, — желчно ответил Кирилл.
Льош только пожал плечами и повернулся лицом к Энтони.
— Что ты хотел?
Энтони посмотрел на одного, на другого и покачал головой.
— Именно ссоры нам сейчас и не хватало, — вздохнул он. И, уже обращаясь непосредственно кЛьошу, сказал: — Смержи в лагерь новеньких привезли. Микчу видел.
Микчу снова пододвинулся к ним.
— Ага, — горячо выдохнул он. — Зеленавы таки, главы треуглавы…
— Я их тоже видел, — кивнул Льош. — Теперь, если верить пинам, нам предоставляется целый день отдыха. Ты меня для этого звал?
— Ну? — оживился Кирилл. — Так нас сегодня в Головомойку не повезут?
— По идее… — выдохнул Энтони и принялся нервно растирать руки, словно они у него замерзли.
— Так ты все знаешь? — спросил он Льоша. Льош кивнул головой.
— Ну и?..
Льош хмыкнул и пожал плечами.
— Вот именно, что сейчас все дело в «ну и…».
Он приподнялся и, повернувшись к пинам, позвал:
— Василек!
… Крайний из пинов повернул голову.
— Иди сюда, Василек.
Пин привскочил на лапках и быстро засеменил к ним, переваливаясь с боку на бок, совсем как настоящий антарктический пингвин, только рыжий и непомерно волосатый.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровался пин патефонным голоском и плюхнулся на землю рядом с ними. Словно ноги его не держали.
— Послушай, Василек, — начал Льош, — ты мне говорил, что когда в лагерь прибыла первая партия людей, то пинов не возили в Головомойку. Так?
Длинные губы пина, свернутые в трубочку, казалось, вытянулись еще больше.
— Да.
— И что вы делали весь день?
— Мы? — Василек растерянно зашевелил ушами. — Ну… дили… подсматривали, что смержи делают с людьми…
— То есть были предоставлены сами себе?
— Как это?
— Вас не заставляли ничего делать?
Пин отрицательно замотал головой.
— Хорошо… Это хорошо. Спасибо, Василек, — кивнул Льош.
— Хорошо? Да это просто здорово, черт побери! — заорал Портиш и захлопал себя по ляжкам. Он дернул себя за бороду, привычно охнул и, вскочив на ноги, принялся отплясывать среди груды лежащих и сидящих тел какую-то немыслимую джигу.
— Нас сегодня не повезут в Головомойку! — орал он. Из-под ног у него вспугнутым зайцем выскочил Пыхчик и стремглав скрылся между бараками. Все встревоженно зашумели, испуганно подтягивали ноги, вскакивали — боясь, что Портиш отплясывает «пляску святого Витта».
Льош спокойно проводил его взглядом, затем спросил:
— Кто-нибудь умеет водить драйгер?
Кирилл оторвался от зрелища — Портиш произвел почти полное опустошение между бараками — и хмыкнул.
— Смержи умеют, — бросил он.
— А из нас?
— Что, опять какая-то авантюра? Ну, я. Водить, правда, не водил, права здесь не выдают, — Кирилл не удержался, чтобы не съязвить, — но месяца три присматривался, как это делается.
Он хотел добавить: «Когда был таким же деятельным, как ты» — но потом решил, что не стоит.
— Значит, ты сможешь завести драйгер и управлять им? — все тем же спокойным голосом спросил Льош.
— Все-таки авантюра… — устало выдохнул Кирилл и, откинувшись назад, снова прислонился спиной к бараку.
— Возможно, — согласился Льош. — Но любой представившийся шанс я упускать не собираюсь.
— Давай, давай…
— Что ты предлагаешь? — хриплым голосом спросил Энтони и прокашлялся. — Если это действительно шанс, то я за Кирилла ручаюсь. Он сделает все, что нужно. Сдохнет, но сделает.
Льош посмотрел на Энтони, на Кирилла.
— Что, убеждаешься, на самом ли деле сдохну? — съязвил Кирилл.
Льош покачал головой.
— С тобой не соскучишься, — усмехнулся он. — Но, может быть, это и к лучшему…
Он подтянул под себя ноги и сел по-турецки.
— Здесь, за бараком, — сказал он, — возле усатой ограды стоит драйгер. На платформе лежит партия василисков — утром привезли, очевидно, подзаряжали в Головомойке. Смержи еще не успели разобрать…
— Так прямо подходи и бери, — снова съязвил Кирилл.
— Помолчи! — оборвал его Энтони. — Пусть говорит.
— Все смержи сейчас, — продолжал Льош, — в другом конце лагеря возятся с новенькими…
— Ага! — радостно подтвердил Микчу. — Кругом стали, а зеленавы посеред, и все усами бегайут, лапами сучают!
— …А у драйгера остался только один смерж.
— Только один? — переспросил Кирилл.
— Да, один.
— В таком случае жедаю удачи. Хотя, впрочем, я тоже с тобой пойду. Постою в сторонке, посмотрю да посмеюсь в свое удовольствие. Давно я в лагере хорошо не смеялся!
Энтони вздохнул.
— Ты не обижайся, Льош, — сказал он, — но тут Кирилл прав. Не выйдет у тебя ничего. У смержей психоэкран. Метра на три ты еще подойдешь к нему, а дальше будешь топтаться на месте, как несмелый кавалер вокруг барышни…
Льош усмехнулся.
— Если только это все ваши возражения, то беспокоиться особо нечего. Я подойду. Дело в другом. Во времени. Слишком мало его, чтобы Голос не определил нас болевым ударом. И вот здесь уже все будет зависеть только от тебя, Кирилл, от твоих возможностей и сноровки. Три-четыре секунды мне потребуется на смержа; секунд пять — пока ты добежишь до драйгера; еще секунд пять-восемь — завести его и секунд пять — развернуть и направить на ограду. Итого: минимально-я подчеркиваю: минимально! — секунд двадцать. Думаю, что этого будет достаточно и нас не успеют опередить. Но на всякий случай всем остальным, чтобы меньше рисковать, придется прыгать в драйгер на ходу.
Кирилл отлепился от стенки барака.
— Не знаю, насколько все это продумано, — проговорил он, — но посчитано хорошо. Можно даже сказать, со знанием дела…
Он стер с лица язвительную усмешку.
— А теперь давай поговорим серьезно. На твои подсчеты и секунды мне, собственно говоря, наплевать. Я сделаю все, что смогу и на что способен, но меня интересует один вопрос: как ты справишься со смержем?
Льош широко улыбнулся.
— Пусть это пока останется моей маленькой профессиональной тайной.
Кирилл скривился, как от зубной боли.
— С авантюристами, пройдохами и проходимцами дел не имел и иметь не желаю! — отрезал он.
— Прекрати! — заорал вдруг Энтони. — Не будет он, видите ли! Будешь! Все будешь делать, что прикажут! Тоже мне, чистоплюй нашелся! Как баран на бойне, только когда на мясо тянут — сопротивляешься, а сделать что-нибудь до этого — мозги не варят! Пойми, это наш первый и, может, единственный шанс. Во всяком случае, для меня — уж в этом я уверен точно.
— Ладно, — сказал Льош. — Хватит.
Он встал и отряхнул брюки
— Пока мы тут болтаем, время идет.
Энтони неопределенно махнул рукой, но она так и застыла на полпути.
— Что, прямо так сразу и?.. — Он удивленно вскинул брови.
— А что ты предлагаешь? Сидеть здесь и вырабатывать обстоятельный план, чтобы он был без сучка без задоринки? Извини, но размусоливать некогда. Или сейчас, или…
Льош шагнул в сторону, но тут же остановился и обернулся к Кириллу.
— Идем, Кирилл, — сказал он. — Остальных попрошу не высовываться из-за бараков, пока я не покончу со смержем. Незачем его настораживать.
Кирилл нехотя поднялся, глянул на Энтони. Негр молча кивнул. И Кирилл побрел, огибая барак, вслед за Льошем. Из-за угла высунулся Пыхчик, столкнулся с ним нос к носу и, ойкнув, тотчас скрылся.
— Тьфу, черт! — сплюнул Кирилл. Что-то не лежала у него душа к затее Льоша, и хоть он в приметы не верил, не то что, например, Евлампий из шестнадцатого барака, который свое пребывание в лагере приписывал проявлению высшего провидения, божьего перста, десницы и черт знает чего там еще, но столкновение с Пыхчиком почему-то вызвало у него примерно такие же ощущения, какие у суеверного человека вызывает вид черной кошки, перебегающей дорогу, и это еще более утвердило Кирилла в бесполезности и бесперспективности очередной попытки побега.
— Стой здесь, — бросил через плечо Льош и зашагал к смержу.
Кирилл остановился. Смерж увидел их — тьфу ты! — видят они нас или просто чувствуют чье-то приближение, как слепые?! — радужные переливы в студнеобразном теле исчезли, смерж дернулся, словно медуза от прикосновения, и собрался в полусферу. С земли сквозь тело на глянцевую поверхность смержа медленно всплыл василиск.
Льош не дошел до смержа шага три — натолкнулся на психоэкран и застыл. Затем поднял руки в стороны, словно ощупывая невидимую преграду, и стал медленно топтаться на месте,
«Умник! — зло фыркнул Кирилл. — Это мы видели, и не раз! Тоже мне, укротитель смержей нашелся. Потопчись, потопчись, пройдоха, на потеху смержу… Они это любят!»
Смерж булькнул огромным пузырем и заурчал на все лады. Жерло василиска дрогнуло, поплыло в сторону и начало погружаться в тело смержа.
Кирилл злорадно хмыкнул, сплюнул на землю и хотел, было отвернуться и уйти, да так и застыл на месте. Прыжка Льоша он так и не увидел. Он даже не понял сразу, что произошло. Стоял Льош напротив смержа, топтался, раскинув руки, и вдруг, как-то сразу, очутился лежащим на смерже, обхватив его руками. Смерж глухо ухнул, но спружинить почему-то не смог, а неожиданно стал быстро оседать, расплываясь мелко булькающим газированным киселем.
— Давай! — сдавленно крикнул Льош. Кирилл зачем-то оглянулся. Из-за бараков выплеснулась толпа людей и пинов и устремилась к драйгеру.
— Чего стоишь? — орал на бегу Энтони.
Оцепенение наконец отпустило Кирилла. Как пелена с глаз пала. В три прыжка он достиг драйтера и, схватившись за борт, забросил свое тело в блюдце водителя. «Так! — лихорадочно стучало в голове. — Теперь…» Он обхватил руками край блюдца и со всей силы крутанул. Руки обожгло как крапивой, тело свело судорогой, но драйгер сразу же взревел на полных оборотах.
— Мой! — заорал Кирилл. — Мо-о-ой!!!
Он рванул на себя левый край блюдца, но драйгер дернулcя носом в сторону бараков, и он тотчас рванул правый, развернул драйгер по направлению к лесу и тогда уже всем телом налег на передний край. Драйгер страшно рыкнул, встал на дыбы и, подпрыгнув на развороченной земле, устремился к ограде. Ограда мгновенно ощетинились усами, и драйгер, влетев в живую сеть, надсадно заревел.
— Ну, давай, давай, давай! — умолял Кирилл машину, сцепивши зубы сквозь прокушенную губу, и с остервенением давил на край блюдца. — Еще! Еще немного!..
Но тут усы ограды нащупали его, оплели, и его тело забилось в конвульсиях.

2

Вначале появилась боль. Нудная, свербящая, она постепенно нарастала, толчками сгустившейся крови разливаясь по всему телу, разрывая его на части, крепла, ширилась… и вдруг оборвалась где-то на нестерпимой ноте. Он вынырнул из небытия, темень в глазах сменилась густой пеленой тумана, которую прорезали прыгающие, быстро разбегающиеся полосы, и наконец зрение окончательно восстановилось. Полосы оказались тонкими стволами деревьев, рассекаемых и подминаемых драйгером, затем лавиной прорвался звук, и сквозь рев машины и грохотанье платформы Льош услышал противный сырой скрип упругой древесины.
«Лес, — умиротворенно подумал он и прикрыл глаза. — Лес… Вот и свершилось». Он приподнялся на локтях и прислонился спиной к борту. И тотчас все мышцы отозвались ноющей болью отпустившей судороги.
«Да, — подумал он, — силен лагерь. Не ожидал, что рецепторы ограды обладают такой мощью болевого шока. Недооценил. Можно сказать, на авось пошел. Какие мы самоуверенные — Голос нам нипочем, а на пси-защиту смержей так вообще наплевать — мы ее просто так, голыми руками, да в бараний рог, ну а уж усатая ограда, так это совсем чепуха, фикция, туман, дым. Дым… Скрутило как котенка, да щупальцами-усами по самоуверенной физиономии. Просто счастье, что прорвались».
Драйгер заваливался то на один бок, то на другой, вздрагивал, натужно ревел, если на его пути вставало большое дерево, и от этого груда тел людей и пинов раскачивалась и подпрыгивала на платформе, как куча гигантских резиновых игрушек.
Через некоторое время из этой груды послышались стоны, то одно, то другое тело начинало биться в судорогах, люди и пины приходили в себя и отползали к бортам платформы.
Посередине обнажились закрепленные в штатив василиски. Прямо под бок Льошу приполз Пыхчик, он жалобно смотрел на него собачьими глазами и визгливо всхлипывал. («А этот как сюда попал? — недоуменно подумал Льош. — С перепугу, что ли?») Несколько поодаль лежала Лара. Судороги еще не отпустили ее, она билась, стонала, но тем не менее машинально натягивала на колени старенькую гимназическую юбку. Еще дальше, сцепившись между собой словно в борьбе не на жизнь, а на смерть, катались по платформе, рыча друг на друга, Портиш и Микчу; за ними совершенно неподвижно распластался Энтони; и, наконец, в самом углу платформы, судорожно, до побеления пальцев вцепившись в борта, сидел посеревший от боли Испанец из шестнадцатого барака и, выпучив глаза, не отрываясь смотрел, как его ноги в грубых сапогах явно армейского образца непроизвольно подергивались. Из пяти пинов, сидящих у противоположного борта, Льош узнал только двоих — Василька и Фьютика, — остальные, очевидно, были из других бараков.
Он перегнулся через. борт и увидел в блюдце драйгера скрюченного зацепеневшего Кирилла. Изо всех сил он вцепился в край блюдца и только мотал головой, увертываясь от веток. Льош хотел пододвинуться к нему поближе, схватился за борт, но тут же отдернул руки, словно опекшись крапивой. Кисти рук были красные, опухшие, в прозрачных пластиковых перчатках, стянувших руки в запястьях. Льош на мгновение оторопел: откуда перчатки? — но тут же понял, что это засохшая слизь смержа. Он попытался ее содрать, но слизь намертво приклеилась к коже и отрывалась с трудом и только маленькими кусочками. Тогда он на время оставил свое занятие, не обращая внимания на жжение, пододвинулся к Кириллу поближе и положил ему руку на плечо. Кирилл обернулся.
— Как ты тут? — озабоченно спросил Льош. Из-за рева драйгера Кирилл его не расслышал, но расплылся в улыбке и поднял кверху большой палец. Льош нагнулся пониже:
— Как себя чувствуешь?!
— Отлично! — прокричал ему в ухо Кирилл. — Теперь бы закурить — и полный порядок!
Льош хмыкнул, похлопал его по плечу и, отвернувшись, принялся сдирать с рук засохшую слизь смержа. «Интересно, сколько же мы провалялись без памяти на платформе? Или это слизь быстро засохла?»
Болевой шок, вызванный усатой оградой, наконец отпустил всех. Лара пододвинулась ближе к борту платформы, прислонилась к нему и вымученно улыбнулась.
— Вырвались… — тихо сказал она и обвела всех взглядом. — Господи, неужели мы вырвались?
Она тихонько засмеялась, а затем резко, словно ее прорвало, рассмеялась во весь голос.
— Эй, — встревоженно спросил Микчу и с опаской тронул ее за плечо. — Ты чего?
— Да вырвались мы! Вырвались из лагеря! — счастливо закричала она. — Понимаешь ты это, монах мой немытенький?!
Она схватила его руками за голову, притянула к себе и поцеловала в заросшую щеку.
— Ты эт чо? — буквально отпрыгнул от нее Микчу. Лара рассмеялась, но тут же ее лицо исказилось, она уронила руки и заплакала.
— И… и теперь я смогу иметь ребенка, — всхлипнула она.
— Тьфу ты, баба! — сплюнул Портиш, — Опять о своем затулдычила.
Льош улыбнулся и подсел к ней.
— Что же ты плачешь? — Он потрепал ее по щеке. — Все уже позади.
Лара всхлипнула, подняла на него глаза.
— Ведь правда же, что теперь я смогу иметь ребенка?
«Вероятно», — подумал Льош, но вслух сказал:
— Правда.
Лара несмело улыбнулась.
Льош подбадривающе погладил ее по волосам и повернулся лицом к пинам. Они сгрудились в кружок и, подпрыгивая вместе с платформой на ухабах, отчаянно размахивая коротенькими лапками и непомерно длинными ушами, оживленно пересвистывались.
— Помощь не требуется? — крикнул Льош, стараясь перекричать рев мотора, но они не услышали, и тогда он просвистел то же самое на сильбо пинов.
Галдеж оборвался, кружок распался, и пины молча, недоуменно уставились на Льоша огромными немигающими глазами.
— Нет, спасибо, — наконец прошепелявил Василек. — У нас все в порядке.
Лара вдруг прыснула.
— Василек, — давясь смехом, спросила она, — а ты кто: мужчина или женщина?
Пин непонимающе задергал носом, затем что-то коротко вопросительно просвистел пинам, но получил такие же короткие недоуменные ответы. Василек в нерешительности пожевал губами.
— Не знаю, Лара… Я не смогу, наверное, объяснить. У нас нет такого.
— Господи! — рассмеялась Лара. — У них нет такого! Ну, вот ты, сможешь родить маленького, ушастенького, пушистенького и губастенького, как ты сам, пина? Пинчика?
Казалось, и без того круглые огромные глаза пина еще больше округлились. Он чтото невнятно просипел, и Лара буквально зашлась смехом.
— Господи… — лепетала она сквозь спазмы смеха. — Господи, а сконфузился-то как! Да не стесняйся! Ну? Здесь все свои!
Василек смущенно дернулся, повернул голову к пинам, и между ними завязался оживленный пересвист. Свистели они быстро, кроме того, их сильно глушил рев двигателя, и Льош разбирал только обрывки фраз. «Что она…» «Кажется… наше воспроизводство…» «…нет таких слов…» «…постарайся…» «…о шестиричном древе семьи…» «…клан глухих…» «…грубые хвостачи…» «…надпочвенное сотрудничество…» Порой Льош улавливал целые фразы, но абсолютно не понимал их — очевидно, эти слова на сильбо пинов были глубоко специфичны и не имели аналогов в человеческом понимании. Впрочем, и слушал он их вполуха — его все сильнее и сильнее беспокоила неподвижная поза Энтони. Негр так и не пришел в себя и, по-прежнему распластавшись, лежал у бортика платформы.
Льош мельком глянул на Лару. Она подтянула под себя ноги, обхватила их руками и, уперев в колени подбородок, с любопытством наблюдала за пинами.
— Боюсь, что они не смогут объяснить тебе, каким образом размножаются, — сказал он. — Разреши-ка, я пролезу.
— Почему? — удивленно посмотрела на него Лара и посторонилась.
Льош, придерживаясь рукой за борт платформы, стал на коленях пробираться к Энтони.
— Потому что у них не половое размножение, — бросил он. — Для них это такая же чушь, как для нас, например, почкование.
Драйгер сильно качнуло, и Льош чуть было не упал на Энтони. Он выбросил вперед свободную руку, удержался, и его лицо оказалось напротив лица Энтони. И он понял, что помощь Энтони не нужна. Старый негр был мертв.
Лицо Энтони было спокойным, на нем застыла тихая Црастливая улыбка. Девять лет ты прожил в лагере. Дольше всех. Сколько ты мечтал о побеге… Все вынес, все перетерпел, только бы дожить, только бы вырваться… Другие не выдерживали, вешались, резали себе вены, сходили с ума, в нервно-мозговом истощении заходились на плацу в предсмертной «пляске святого Витта»… А ты пережил все, пережил всех, даже самого себя, жил только одним — мыслью, мечтой о побеге. В тебе не осталось ничего живого, не организм — пепел сухой, не человек — тень человеческая, но искра жизни в тебе тлела, и не гасла, и еще долго бы не угасла… Но ты уже отмерил свою меру жизни, твоя тяга к свободе. с течением лет, проведенных в лагере, постепенно свелась к одному — Побегу, и это стало целью твоей жизни, твоей путеводной звездой, самой твоей жизнью. И когда это свершилось, когда мечта стала явью, последняя искра, теплившаяся в истлевшем теле, угасла. И ты умер. Умер тихо и спокойно, как и подобает человеку и как никто еще не умирал в лагере, ибо в лагере не умирают, а гибнут. И мечта твоя сбылась, и был ты счастлив…
Новый сильный толчок бросил Льоша на борт, он ухватился за него и сел. Драйгер засыпало сухими листьями и обломками веток. Пины встревоженно защебетали, кто-то, кажется Портиш, злобно выругался, а Лара вновь весело засмеялась.
— Ну так что, пинчик, как же вы все-таки размножаетесь?
В бок Льошу ткнулся Пыхчик и застыл на четвереньках. Широко раскрытыми глазами он не отрываясь пялился на Энтони, затем медленно, совсем по-собачьи, на локтях, подполз к мертвому старику и протянул дрожащую пятерню к его лицу. Было видно, как он пытается заставить себя дотронуться до Энтони лихорадочно прыгающими пальцами, но пересилить себя так и не смог. Лицо Пыхчика, старческое, по-бабьи безволосое, вдруг перекосилось, разверзлось беззубым впалым ртом, и он, издав тихий, протяжный, жуткий вой, стал быстро пятиться на четвереньках. Возможно, он так бы и пятился до переднего бортика платформы и там бы затих, забившись в угол, но на его пути высился штатив с василисками. Со всего маху он ткнулся задом в острый край штатива, от неожиданности захлопнул рот и сел, ошарашенно оглядываясь. Взгляд его, тоскливый и жалкий, как у загнанного измученного зверя, запрыгал по платформе от человека к человеку, от пина к пину, но, не встретив ответного, который бы смог задержать его, остановить, остудить воспаленный мозг, вновь как магнитом притянулся к телу Энтони. Глаза его остекленели, челюсть отвисла.
Пыхчик панически боялся мертвецов. В лагере, когда после возвращения из Головомойки очередная жертва вдруг сваливалась с драйгера и начинала биться в конвульсиях, он стремглав слетал с платформы и, умчавшись в барак, забивался в угол на самый верхний ярус, откуда, сжавшись в комок, — дрожа и всхлипывая, не слезал до тех пор, пока Голос не возвещал о времени приема вечерней баланды. Он боялся мертвецов, боялся их вида, их присутствия, но надрайгере, в отличие от лагеря, спрятаться было негде, и вид мертвого заворожил Пыхчика, обволок животным ужасом, который настолько овладел им, что сломал на своем пути все заслоны, запеленал его мозг и окончательно поглотил Пыхчика со всеми его потрохами. И тогда он, движимый этим ужасом, желанием избавиться от мертвеца, вызвавшего этот ужас, освободиться от самого ужаса любым путем, завыл тонко и пронзительно, сорвался с места и, подскочив к телу Энтони, подхватил его и перебросил через борт.
— Ты что?! — вскочил Льош.
Пыхчик стоял перед ним, шатался, крупно дрожа всем телом. Затем силы оставили его, и он рухнул на колени.
— Кирилл, — крикнул Льош, — останови драйгер!
Рывком он отбросил Пыхчика в сторону и, не дожидаясь остановки машины, перепрыгнул через борт платформы. Распрямившиеся из-под драйгера ветки больно хлестнули по ногам, но он, не обратив на боль внимания, стал пробираться сквозь бурелом туда, где, застряв между ветвей, зависло тело Энтони.
Драйгер взревел и умолк, и оттуда донеслись невнятные выкрики. Льош добрался до Энтони, подхватил его под мышки и потащил тело к драйгеру. И тут с платформы драйгера послышался испуганный вскрик Лары и приглушенные удары. Льош остановился и повернул голову.
На краю платформы, широко расставив ноги и сжав кулаки, стоял Испанец. Лицо у него было злое и неподвижное, словно грубо вырезанное из дерева, смотрел он куда-то в сторону, в лес, и только узкий, словно прорезь, безгубый рот еле заметно шевелился, цедя какие-то слова.
Льош посмотрел по направлению взгляда Испанца и увидел в стороне от драйгера на редколесье согбенную фигуру Пыхчика. Он пробирался между покрученными тонкими деревьями, правой рукой прикрываясь от веток, а левой размазывая по лицу кровь, и часто оглядывался.
— Стой! — крикнул Льош.
Пыхчик оглянулся на него, что-то сдавленно крикнул и ал еще быстрее уходить в лес.
— Да остановите же вы его! — снова закричал Льош и, пыхтя от натуги, заспешил кдрайгеру.
На платформе никто не пошевелился. Все молча стояли и смотрели вслед уходящему Пыхчику.
Наконец Льош добрался до драйгера и опустил тело Энтони на землю. Пыхчик тем временем приблизился к свободной от кустарника и бурелома проплешине между деревьями, поросшей то ли мхом, то ли густой мелкой травой, бархатно-зеленой, как на старом земном болоте. В развилке между двумя деревьями в самом центре зеленого пятна виднелась белесая кочка. Льош прикинул расстояние от Пыхчика до этой странной кочки, и его охватила неясная тревога. Со стороны Пыхчика кочки видно не было — закрывали деревья.
— Стой! — закричал Льош. — Пыхчик, остановись! Пыхчик оглянулся и ступил на зеленую прогалину.
— Да стой же ты! Куда ты, дурень, ле…
Ноги Пыхчика подкосились, и он, широко раскинув руки, стал падать на мох, но, еще не коснувшись его подстилки, распался на куски и кровавым месивом разбрызнулся по лужайке. До слуха донесся резкий, шипящий звук, над останками Пыхчика поднялось легкое облачко пара, и вся поляна вдруг оказалась затянутой редкой серебряной паутиной, развешанной между деревьями сантиметрах в двадцати-тридцати над землей.
«Межмолекулярная деструкция», — машинально отметил Льош. Он повернулся к драйгеру. Все оцепенело смотрели на поляну, и только у Портиша под окладистой бородой беспрерывно дергался кадык.
Паутина вибрировала и звенела малиновым звоном, словно ее теребил лапой гигантский паук, а из ее центра, из той самой странной белесой точки, медленно, клубясь туманом, вспухал огромный молочно-белый шар с прозрачными прожилками. Наконец он окончательно оформился и двинулся в сторону останков Пыхчика. В малиновый звон вибрирующей паутины вмешались частые резкие звуки лопавшихся струн — длинные осевые нити, крепившие паутину к основанию деревьев, вытягивались и, достигнув предела натяжения, отрыва-лись от деревьев и исчезали в шаре.
А шар тотчас беззвучно выплевывал новые нити, которые с силой, так что тонкие деревья вздрагивали, впивались в комли стволов.
С драйгера осторожно спустился Микчу и стал рядом с Льошем;
— Чо эт, а? — шепотом спросил он, заглядывая в рот Льошу.
Льош промолчал. С трудом оторвавшись от жуткого зрелища, он только вздохнул.
— Смерж? — снова спросил Микчу.
— Нет, — буркнул Льош и неожиданно подумал, что белесый шар действительно очень похож на смержа. — Кажется, нет… Будем надеяться, что это местная форма жизни.
— Когда кажется, надо креститься, — сказал Кирилл. Он слез с блюдца драйгера и теперь косолапо, разминая затекшие ноги, пробирался к ним, держась за борт машины. — Почему ты так думаешь?
Льош вспыхнул и сцепил зубы. Выдержка впервые покинула его.
— Тебе по пунктам перечислить или как? — прищурившись, процедил он. Кирилл стушевался.
— Извини, — сказал он, отводя глаза в сторону. — Характер у меня такой, въедливый… В лагере я считал тебя просто беспочвенным прожектером…
— Мягко сказано, — сардонически усмехнулся Льош.
— Извини, — снова сказал Кирилл и посмотрел прямо в глаза Льошу. — Но все же, почему ты так думаешь? Если я правильно понял, ты хотел сказать, что смержи к этой планете не имеют никакого отношения?
— В том-то и дело, что имеют… — тяжело вздохнул Льош. — Но это не родина смержей — слишком уж велико различие между флорами леса и лагеря. Скорее всего здесь что-то вроде их базовой планеты.
— Для меня не имеет большого значения, где мы находимся. На планете смержей или еще где-то, — проговорил Кирилл. — Но умереть я предпочитаю на свободе, пусть даже так, как Пыхчик. Но не в лагере. А еще лучше — с василиском в руках.
Лара перевесилась через борт драйгера.
— А я вообще не собираюсь умирать, — тихо сказала она. «Что ж, правильно, — подумал Льош. — Многие, очень многие хотят вырваться из лагеря, чтобы жить. Просто жить. Бороться их нужно еще учить…»
Из-за бортика платформы высунулась голова Василька.
— Что будем делать дальше, Льош? — прошелестел он.
— Уходить в лес. Пешком. Драйгер пора бросать.
Никто не сказал ни слова. Льошу теперь верили безоговорочно. Беглецы стали осторожно спускаться с драйгера на землю. После тряски на железной платформе земля казалась:! мягкой и податливой. Отдрайгера никто не отходил — после гибели Пыхчика ощущение свободы, предоставленной лесом, сменилось боязливым предубеждением к диким зарослям.
Портиш остался на платформе и принялся подавать василиски. Испанец перебросил за ремень один василиск через плечо, крякнул от тяжести и взял еще один.
— Любопытно, — проговорил Кирилл, беря в руки оружие, — зачем у василисков сделаны приклады и, тем более, зачем смержам нужны на них ремни?
Он вопросительно посмотрел на Льоша, но тот промолчал, и тогда Кирилл, отойдя в сторону на свободную от бурелома прогалину, принялся долбить раструбом василиска твердую землю.
— Кирилл, что ты там делаешь? — удивленно спросила Лара.
— Могилу рою, — спокойно ответил он. — Надо же Энтони похоронить почеловечески…
Льоша словно ударило. Похоронить Энтони… А Пыхчик? Он подхватил василиск под мышку и зашагал к его останкам.
— Куда ты, Льош? — крикнула ему в спину Лара, но он не обернулся. И тогда кто-то, с треском ломая бурелом и отчаянно сопя, стал вслед за ним продираться сквозь заросли.
Льош не дошел шагов двадцать до места гибели Пыхчика — здесь уже все было затянуто звенящей паутиной, а над останками пучился медузой мутный белесый колпак, сквозь толщу которого были видны страшные кровавые куски, подпрыгивающие и дергающиеся, словно варящиеся в мутном желе.
«Все, что я для тебя могу», — сцепив зубы, подумал Льош и поднял раструб василиска. Он нажал на спуск, и малиновыи звон, источаемый паутиной, тотчас смолк. Медузообразныи комок мелко задрожал, а на его поверхности, в том самом месте, куда был направлен раструб василиска, образовалась небольшая воронка. И все. Льош повел василиском в сторону, воронка переместилась по поверхности белесого колпака, но и только.

3

— Diablo! — чертыхнулся рядом с ним Испанец, и Льош от неожиданности вздрогнул. Он слышал, что за ним кто-то продирался сквозь чащу, но что это, будет Испанец…
— Un momentito, amigo, — бросил Испанец Льошу и сорвал с плеча василиск. По белесому колпаку заструилась вторая воронка, затем, через некоторое время, третья.
Льош опустил василиск.
— Идем, — сказал он, глядя в сторону. — Мы ничего здесь не сделаем, только разрядим василиски.
Он посмотрел на Испанца, стоявшего широко расставив ноги и с трудом удерживающего на локтях два тяжеленных ствола, и положил руку ему на плечо.
— Идем.
Испанец что-то разъяренно прорычал в ответ сквозь сцепленные зубы и отрицательно помотал головой.
Льош вздохнул и, повернувшись, зашагал к драйгеру.
Могилу, неглубокую, сантиметров сорок, уже выкопали, а Портиш соорудил крест — две корявые палки, перевязанные какой-то лианой. Хоронили Энтони молча. Только когда Льош с Кириллом осторожно опускали тело Энтони в могилу, Лара тихо проговорила:
— Что же мы его так, голого… Хоть бы веток подстелить. Микчу, сопя, опустился перед могилой на колени, аккуратно сложил руки Энтони на животе и двумя пальцами закрыл ему глаза. Затем оторвал кусок полы от своей рясы и прикрыл им лицо.
Поставили крест и могилу стали осторожно засыпать землей, И в лесу'вырос могильный холмик. И была тишина. Неземная, без щебетания птиц, шелеста листвы, и даже паутина не звенела. И все стояли вокруг могилы, опустив руки, и молчали. И нечего было сказать. И тогда Микчу снова опустился на колени перед свежезасыпанной могилой, выудил откуда-то из-под рясы замусоленный молитвенник и раскрыл его.
— Domine exeudi vocem meam… — сладким тягучим фимиамом повисла над могилой латинская речь. Казалось, слова не исчезают, а зримо, овеществляясь рукописной вязью, медленно плывут в воздухе, окутывая своей пеленой. Кирилл выпрямился, и взгляд его был устремлен куда-то далеко-далеко, сквозь чащу леса. Лара как-то сразу постарела, осунулась и стала похожа на монахиню в своей длинной гимназической юбке. Она стояла, потупив взор и сложив руки на уди, — наверное, молилась. Портиш сгорбился еще больше, исподлобья уставившись в могильный холм, и было видно, как под бородой у него по щекам ходят желваки. Испанец застыл у изголовья, широко расставив ноги в армейских сапогах и обеими руками опираясь на василиск. Как воин, прощающийся со своим соратником. Пины сгрудились чуть в стороне тесной группкой и молча смотрели на людей.
— Requiem aeternum… — плыло над могилой. — Dona eis Domine…
«Я не знаю, кем ты был на Земле и в какомвеке ты жил, — склонив голову, думал Льош. — Но был ты человеком огромного интеллекта и человеколюбия. И не закрывала твой мозг пелена повиновения необъяснимому и сверхъестественному. Ты мог вникнуть в сущность происходящего и, если даже и не понял, что собой представляют смержи, чего они добиваются, заставляя сутками сидеть в Головомойке и читать подряд все манускрипты твоего времени, начиная с любовных записок, доносов, рецептов придворных знахарей и кончая жизнеописаниями фараонов и трактатами жрецов о сущности суть несуществующего, то ты понял главное: смержи не духи, и не боги, и не демоны. И ты не захотел так жить, просто влачить свое существование в лагере только ради того, чтобы существовать. И, самое главное, ты не захотел, чтобы так жили другие».
— Amen, — заключительным аккордом прокатилось над поляной, и Микчу, закрыв молитвенник, встал с колен. Льош поднял глаза. Все теперь смотрели на него. «Прощай, — вздохнул он. — Sit tibi terra levis…»
— Пошли, — коротко бросил он и, закинув ремень василиска через плечо, зашагал в лес.
Он прошел метров двадцать чуть наискось от того направления, которое указывал нос драйгера, и оглянулся. Неровная цепочка людей и пинов вытянулась за ним.
— Всем идти гуськом только по моим следам! — крикнул он назад, продолжая идти. — Кирилл, будешь замыкающим.
Льош прошел еще немного и, не услышав ответа, остановился.
— Кирилл?
— Сейчас! — услышал он издалека голос Кирилла, и тотчас утробным рыком взревел драйгер и заворочался на месте огромным монстром, круша и ломая деревья.
— Стой! — во всю мощь своих легких заорал Льош. — Не сметь!
Он бросился сквозь чащу наперерез драйгеру. Драйгер развернулся на месте, натужно заревел, приседая на корму, и, подпрыгнув, ринулся в сторону поляны, затянутой звенящей паутиной. Льош увидел, как из седла выпрыгнул Кирилл и, чуть не попав под машину, откатился в кусты, а драйгер, сразу сбавив обороты, медленно вкатился в паутину. Под ним что-то зашипело, поднялся легкий пар, пахнувший жженым металлом, и драйгер стал проседать, словно в болоте. Когда он просел почти до платформы, откуда-то из-под седла стало медленно разгораться фиолетовое свечение. Паутина наконец не выдержала и, потрескивая, как сучья в костре, начала лопаться. Свечение разгоралось все сильнее, и Льош попятился, почувствовав его дурную теплоту.
— Уходить! — закричал он. — Быстро всем уходить отсюда!
Кирилл, прихрамывая, но довольный и улыбающийся, проковылял к нему.
— Как он, а? — спросил он, кивнув в сторону драйгера.
— Мальчишка! — процедил Льош, хотя, в общем-то, понимал его. Он повернулся и зашагал в голову колонны.
Уходили они быстро, насколько позволяли пины, семенившие в середине группы. Вначале Льош повел прямо, словно продолжая путь драйгера, но минут через пятнадцать свернул в сторону и заставил всех карабкаться на высокую и довольно крутую сопку, открывшуюся слева от них. И только перевалив через нее, он позволил себе снизить темп.
«Успели-таки», — облегченно подумал Льош.
И тут сзади что-то негромко ухнуло, и звук, гулким эхом прокатившись по Лесу, обогнул сопку с двух сторон. Цепочка людей и пинов остановилась, и все как по команде повернули головы. Редкие облака за сопкой окрасились в фиолетовый цвет.
«Ну, это нам уже не страшно…» — подумал Льош.
— Чего это там? — спросил Портиш, яростно теребя бороду. — Смержи?
Он вперился взглядом в Льоша. Льош отрицательно покачал головой.
— Драйгер взорвался.
— Чо? — переспросил Микчу в конце цепочки.
— Драйгер наш на небеса вознесся! — доходчиво объяснил Кирилл.
— А?
— Время дорого. Идемте. — Льош мотнул головой и зашагал вниз по склону.
Местность за сопкой была относительно ровной, но сильно заросшей колючим кустарником и хилыми тонкими деревьями с редкими кронами. Льош вел отряд по самой чащобе, далеко обходя небольшие, черные, мертвые с виду болотца и зеленые прогалины с белесыми кочками. Странно, но, кроме смержеподобного паука, никаких других существ, даже насекомых, в лесу не было, хотя отряд еще раз натолкнулся на поляну, где паук переваривал какую-то пищу. Судя по повадкам паука, устраивавшего засаду на прогалинах, а также жуткой мощи его ловчего оружия (несомненно, нити паутины обладали деструкционной способностью — ни один другой инструмент просто не смог бы с такой быстротой разрезать человека на части и тем более справиться с металлом драйгера), в лесу должны были водиться монстры с бронированными панцирями. Но если монстры и существовали, то, очевидно, в виде каких-то бестелесных тварей, поскольку, пробираясь по девственному бурелому леса, следов после себя не оставляли.
Отсутствие животного мира, каких-либо плодов на деревьях, ягод все больше тревожило Льоша. Свобода — это еще не все. Если они не найдут в лесу никакой пищи, то половина беглецов через неделю на коленях приползет в лагерь. Поэтому, идя по лесу, Льош то и дело обрывал листочки с деревьев и тер их о манжет куртки. Манжеты были устроены по принципу простейшего индикатора — это свойство придавалось им на случай экстремальных ситуаций в жизни космодесант-ника. По реакции нельзя было определить точный состав анализируемого вещества, но разбивку по группам: белкам, углеводам, алкалоидам — манжет давал прекрасную. Ни разу индикатор не засветился предупреждающей опалесценцией токсичности, но и обнадеживающей реакции достаточной калорийности не показал. Льош вынул из кармана стерженек высокотемпературного резака — единственное, что у него было в кармане куртки в момент катастрофы, — и стал по пути срезать веточки, кору и кусочки лиан. Результат был почти тот же — лишь одна лиана оказалась минимально, на самом пределе определения, калорийной, да и то только в том случае, если ее сварить. В чем только, спрашивается? Несмотря на показания индикатора, лес своим внешним видом — кустарником, деревьями с их стволами и листьями, лианами, дерном — очень напоминал земной, и как Льош ни старался провести параллель между растительностью леса и лагеря, ничего общего он не находил.
Конечно, трудно предположить, что где-то в естественном виде существуют деревьябараки — скорее всего эта биологическая форма была специально создана, — но в лесу Льош просто не смог обнаружить хотя бы приблизительных аналогов, из которых можно было бы вывести такую популяцию. Это касалось и усатой ограды, и лопухов Слепой дороги. Впрочем, еще в лагере Льош, анализируя деятельность смержей, пришел к выводу, что ничто: ни драйгеры с водительскими блюдцами, с первого взгляда казалось бы созданными специально только для смержей; ни василиски с ремнями, явно предназначенные для ношения через плечо; ни аппаратура в Головомойке — не могло быть продуктом цивилизации смержей. Все было заимствовано, причем настолько беспардонно, что не делалось ни малейшей попытки приспособить хоть что-нибудь специально для смержей. Даже водительские блюдца драйгеров были для них малы, мелки, с внешним наклоном, так что смержей иногда при сильной встряске на ухабах просто выбрасывало из блюдец, почему они и вели драйгеры задом наперед, не обращая внимания, а может, просто не видя, что освещают пройденный путь похожим на бампер прожектором в инфракрасном диапазоне.
Но краденые аппаратура и транспортные средства были лишь сопутствующими факторами, определяющими паразитическую сущность смержей. Такой вывод напрашивался сам собой из использования людей и пинов в Головомойке в качестве своеобразных ретрансляторов информации, накопленной каждой из цивилизаций. Причем, как все больше и больше убеждался Льош, смержей скорее интересовала не сама информация, а ее эмоциональная окраска. Как они получали ее от пинов, Льош не знал, точнее, еще не успел узнать, но как это делалось с людьми, прочувствовал на себе. Людей заставляли читать, и одновременно, по мере восприятия и осмысливания человеком прочитанного, смержи снимали с мозга эмоциональный фон. Операция была не из приятных. К концу такого двенадцатичасового сеанса выкачивания эмоций человек оказывался выжат как губка, голова раскалывалась от невыносимой боли, и, иногда, по возвращении в лагерь, после сонной дури Слепой дороги, нервная система человека не выдерживала, и он заходился в «пляске святого Витта»…
Единственное, в чем смержи, пожалуй, проявляли хоть какую-то осмысленную избирательность, так это в краже людей с Земли. Они выбирали полиглотов, хорошо знающих несколько языков, выдергивали их из разных эпох и доставляли сюда, в Головомойку, где в копиях находилась, наверное, вся письменная информация Земли, начиная с палеографических рисунков, клинописных табличек, узелкового письма и заканчивая книгами и кристаллофонными записями. Вряд ли смержи могли передвигаться во времени — люди появлялись в лагере в соответствии с хронологической последовательностью эпох, — скорее всего они каким-то образом «прессовали» время, поэтому в лагере, забываясь в кошмарных снах плечом к плечу на нарах в бараке, иногда оказывались люди, чью жизнь на Земле разделяло до трех тысяч лет. И все же была в краже людей одна странность. Смержи извлекали только погибших, причем погибших при пожарах, наводнениях, землетрясениях, извержениях вулканов, эпидемиях чумы и холеры — когда останки невозможно было обнаружить либо когда от трупов шарахались. Возможно, поэтому в лагере, особенно среди европейских средневековых книгочеев, и утвердилось мнение, что лагерь — это Чистилище. Но у Льоша было другое мнение. Смержи просто боялись. Боялись быть обнаруженными. И еще они боялись людей высокоразвитого общества. Иначе чем объяснить, что ранее люди появлялись в лагере чуть ли не каждый день, но теперь — вот уже четыре месяца — не добавилось ни одного человека. И Льош был последним.
Часа через два они вышли к узенькому мелкому ручейку с желтой пузырящейся водой. Льош остановил отряд беглецов, осторожно пробрался к ручью и попробовал воду: она оказалась теплой, газированной, — с сернисто-железистым привкусом, но пить ее было можно. И Льош решил устроить здесь короткий привал.
Все сидели молча, тесной группкой, устало прислонясь к покрученным, покрытым черными наростами деревьям, растущим по обе стороны ручья.
— Пожрать бы, — протянул Портиш и, в который раз нагнувшись над ручьем, стал пить воду, черпая ее пригоршнями. Железистая вода не утоляла жажду.
— «Nell mezzo del cammin di nostra vita mi ritrovai in una bosca oscura…» — неожиданно продекламировала Лара. Она сидела, расслабленно откинувшись на пружинящие ветки, и затуманенным взглядом смотрела куда-то под кроны деревьев.
— Из чистилища да в ад, — раздраженно резюмировал Кирилл. Он нервно вскочил с земли и пошел от ручья в глубь леса.
— Ты куда? — спросил Льош, настороженно провожая его взглядом.
— Я сейчас.
Было слышно, как Кирилл бродит по бурелому недалеко от ручья, затем послышался треск сломанной ветки, и он вернулся назад, таща ее за собой. Усевшись на берегу, Кирилл принялся собирать с ветки сухие листья.
— У кого есть огниво? — мрачно спросил он. Портиш долго копался в карманах и наконец вытащил самодельное кресало. Льош протянул стерженек высокотемпературного резака, предварительно отрегулировав его на минимальную мощность.
— На кнопку нажми, — посоветовал он.
Кирилл нажал на кнопку, и из торца стерженька выпрыгнуло тонкое огненное жало. Кирилл одобрительно хмыкнул и вернул Портишу кресало.
— Эй, монах! — Он толкнул локтем задремавшего было Микчу.
Микчу привскочил и ошарашенно затряс головой.
— Э? Чево?
— Книгу свою гони!
Микчу отупело уставился на Кирилла, осмысливая требование, затем отчаянно замотал головой.
— Не! Не надобно!
— Ну?!
Микчу недоверчиво протянул молитвенник. Кирилл положил книгу на колени, открыл и безжалостно выдрал страницу.
— Э-э! — сдавленно закричал Микчу и попытался вырвать молитвенник из рук Кирилла.
— Не верещи! — оборвал его Кирилл, и, отпихнув Микчу, спрятал книгу себе за пазуху. Микчу обиженно засопел.
— Ничего, — съязвил Кирилл и принялся растирать сухие листья над вырванной страницей, — если еще раз сподобишься в Головомойку — другую сопрешь.
Льош поднял с земли сухой лист, размял между пальцами, подышал на него, понюхал, затем потер о манжет куртки. Ткань слабо зафлюоресцировала. Он поднял брови и удивленно хмыкнул. Полученный результат оказался обескураживающим.
— Что там еще? — Кирилл бросил недовольный взгляд на Льоша.
— Да так… Не советую тебе курить много этих листьев.
— Что так? Считаешь — крепкий табачок получится?
— Нет, — улыбнулся Льош. — Пронесет тебя просто здорово.
Лара конфузливо рассмеялась. Испанец непонимающе перевел взгляд с Кирилла на Льоша, на Лару и протянул руку к Кириллу.
— А не боишься, что и тебя пронесет? — пробурчал Кирилл, но лист бумаги разорвал пополам и дал половину Испанцу.
Они свернули по самокрутке, причем Испанец проделал это профессионально, и закурили. Сизый дым слоистым облачком повис над головами. Некоторое время все молчали, затем Портиш протиснулся поближе и завистливо спросил:
— Ну, как?
— Ничего, — сипло ответил Кирилл. — Дерет немного… С непривычки. Хочешь?
Он протянул самокрутку Портишу. Портиш жадно посмотрел на самокрутку, сглотнул слюну и, казалось, против воли отрицательно покачал головой. Пины, до сих пор молча сидевшие в сторонке, при первых клубах дыма зашевелились и принялись отрывисто пересвистываться. Наконец Василек подпрыгнул на своих лапках и, переваливаясь с боку на бок, неспешно подошел к Кириллу. Первое время он просто наблюдал, как Кирилл и Испанец затягиваются дымом, затем спросил:
— Что это вы делаете?
— Курим, пинчик, — ответил Кирилл и плутовато добавил: — Попробовать не хочешь?
Василек растерянно посмотрел на Кирилла, на Льоша, снова на Кирилла.
— Не знаю, — нерешительно прошелестел он.
— Попробуй. Ничего страшного в этом нет, — заверил Кирилл и сунул ему в рот самокрутку.
Пин вдохнул, поперхнулся дымом и отчаянно замахал руками. Но ручки у него были маленькие и не доставали до сильно вытянутого вперед рта, и тогда он попытался выплюнуть окурок. Однако бумага приклеилась к губе, и пин только еще больше наглотался дыма. Вконец отчаявшись избавиться от окурка, пин запрыгал, замотал головой, и окурок наконец вылетел изо рта, шлепнувшись рядом с Ларой на нарост на стволе дерева.
Все смеялись.
— Ты только не обижайся, Василек, — улыбаясь во весь рот, попросил прощения Кирилл и потрепал пина за шерсть на спине.
— Зачем же так… — смешно чихая, обиженно просипел пин.
Лара вдруг оборвала смех и стала принюхиваться, вертя головой.
— Пахнет… Вы чувствуете? — Она привстала с земли, и взгляд ее застыл на окурке, лежащем на наросте дерева. — Сыром пахнет…
— Угум-м… — поддакнул Микчу, усиленно, как паровик, сопя носом.
Портиш первым оценил ситуацию и вьюном, прямо по коленям Лары, пробрался к наросту, на котором лежал окурок. Рукавом он смел окурок с нароста и стал тщательно обнюхивать обожженное место.
— Ей-богу, сыром пахнет, — благоговейно заявил он.
— Стоп! — оборвал Льош поднявшийся было галдеж. Он отобрал у Кирилла резак, увеличил его мощность и аккуратно срезал ближайший к нему нарост. Нарост с шипением отделился от дерева, и в воздухе ощутимо запахло печеным сыром. Льош чиркнул срезом о манжет, посмотрел на проявившуюся реакцию, затем, осторожно лизнул и так же осторожно попробовал на зуб краешек нароста. Это действительно было похоже на старый засохший сыр.
«Вот так, — усмехнувшись, подумал он. — Не знаешь, где найдешь».
— Кажется, это можно есть, — сказал он.
Но наесться вдоволь Льош никому не дал. После стольких лет питания жидкой лагерной баландой он не знал, как будет действовать столь грубая пища. Поэтому, разрешив съесть каждому не более четвертушки нароста, он приказал набрать с собой их как можно больше (кто знает, повезет ли еще раз наткнуться на что-нибудь съедобное?), затем поднял отряд на ноги, и они снова двинулись в путь.
И снова они шли по странно тихому лесу, и снова огибали черные гнилые болота и манящие зеленью прогалины. Колючий кустарник рвал и без того ветхую одежду, царапал руки, лица, цеплялся за немилосердно оттягивающие плечи василиски, но Льош больше не делал привалов и продолжал упрямо вести отряд беглецов. Он рассчитывал вывести его к Слепой дороге и расположиться недалеко от нее. Чем ближе к ержам, тем меньше вероятность, что их именно там будут искать. Однако вскоре все выбились из сил, и Льош понял, о до цели их не доведет. Он уже принялся подыскивать место для привала, но тут прямо перед ними сквозь чащу леса вырисовалась большая желтая поляна.
Льош остановил отряд, а сам стал осторожно пробираться к ней. Поляна была огромной, чуть ли не с футбольное поле, почти круглой, и усыпана крупным желтым щебнем. Словно кто-то специально засыпал ее, а затем прошелся по щебню гигантским плугом, оставив огромные борозды. Почти в центре поляны высилось большое, толстое, засохшее дерево с раскидистой кроной — первое большое дерево, встреченное в лесу. Да и то — сухое.
Льош ступил на поляну и прошел по щебню несколько шагов. Щебень, нагретый солнцем, отдавал свое тепло, и здесь, после сырого воздуха леса и его полумрака, было непривычно сухо, тепло и светло. Льош позвал всех на поляну, и они прошли к засохшему дереву, где и расположились в одной из рытвин.
«Вот и готовый окоп…» — подумал Льош и прилег спиной к насыпи.
Невдалеке Портиш и Микчу приглушенно ссорились, настороженно косясь на него — они никак не могли поделить сырный нарост, Лара снова стала приставать к пинам с расспросами, а Кирилл, взяв у него резак, задымил с Испанцем самокрутками. Ссора между Портишем и Микчу постепенно стихла, Кирилл, докурив самокрутку, аккуратно затушил ее и ушел куда-то, а Льош все лежал на насыпи и думал, пытаясь заново, в который уже раз, осмыслить все происходящее здесь, на этой планете. И твердо решить, что же делать дальше. Жаль, конечно, что он оказался последним из землян, выуженным смержами, — чересчур слабое у него чувство ощущения психополей и сила сопротивления их воздействию — несомненно, у последующих поколений они будут сильнее. Но то, что землян больше здесь не будет, Льош понял давно. Слишком предусмотрительны смержи, слишком они боятся. И все же, несмотря на свою сверхтрусость, именно с ним, с Льошем, смержи просчитались. Падкость на информацию, наверное, пересилила их осторожность. Забыли, что пересыщение всегда ведет к несварению. И уж Льош теперь просто обязан стать той костью, которой смержи подавятся…
По насыпи спустился Кирилл и сел рядом с ним. В руках он держал обломок ветки и аккуратно обстругивал его резаком.
— Ну, и куда мы дальше? — спросил он.
— Туда, — Льош махнул рукой. — К Слепой дороге. Меньше вероятность, что именно возле нее нас будут искать.
Кирилл привстал и посмотрел в ту сторону, куда указал Льош.
— Ты уверен, что Слепая дорога именно там? — недоверчиво переспросил он.
— Уверен. Чувство ориентации меня никогда не подводило. Километров двадцать пять… — Льош прикрыл глаза и зашевелил губами, словно что-то подсчитывая. — Точнее, двадцать семь с хвостиком.
— Верю, — кивнул Кирилл. — Теперь я тебе верю.
Льош усмехнулся.
— Что это будет? — в свою очередь поинтересовался он, кивнув на обстругиваемую Кириллом палку.
— Трубка, — коротко ответил Кирилл и снова принялся за работу. — А почему бы нам не остановиться здесь? Место неплохое, обзор хороший, спрятаться есть где — рытвины, что твои окопы! Если погоня выйдет на нас, то здесь смержей встречать лучше, чем в лесу.
— Насчет окопов — это ты верно, — кивнул Льош. — Мысли у нас сходятся… А ты уверен, что драйгеры и василиски — это все, что есть у смержей?
Кирилл удивленно поднял брови.
— Вроде бы ничего другого я у них не замечал, — осторожно ответил он.
— Тогда ты, может быть, объяснишь мне, каким образом ты попал сюда? Не святым же духом?
Кирилл прекратил вырезать трубку и настороженно смотрел на Льоша.
— И вообще, откуда у тебя такая уверенность, что именно смержи будут организовывать за нами погоню? Что именно они являются нашими хозяевами? Потому что они нас охраняют и ты больше никого не видел? Но тогда, может быть, ты объяснишь, почему смержи тоже застывают на месте, когда в лагере звучит Голос?
— Черт его знает! — зло сплюнул Кирилл. — Задаешь ты задачи… В наше время встречу с другими цивилизациями представляли совсем по-другому. Они — такие же, как мы: цветы, объятия, обмен делегациями, достижениями и черт егo знает чем еще, но только непременно высокогуманным; гигантский скачок науки, техники, культуры… И вот оно — Братание!
— Ты из двадцатого века? — спросил вдруг Льош. — Где-то из середины?
— Да, — подтвердил Кирилл. — Год гибели — тысяча девятьсот шестидесятый. Сель… У нас в горах это часто бывает…
— Мечтали вы тогда, прости, однобоко. Но и понять вас было можно. Человеку всегда хотелось, чтобы его будущее было светлым, чистым и добрым. А о том, что могут быть не-гуманоидные цивилизации, или, как эта, паразитические…
— Я не совсем понимаю твою терминологию, — перебил Кирилл. — Да и мне — лично мне! — наплевать на то, как называть смержей или тех, кто стоит за ними. Пока у меня есть василиск, пока у меня есть руки, кулаки, зубы, я буду драться за свою свободу до последнего вздоха!
И тут внезапно все сместилось перед глазами Льоша. Он еще видел Кирилла, который продолжал что-то гневно выкрикивать, но уже не слышал его. Острое чувство близкой опасности охватило его, он почувствовал; что через мгновение сердце остановится и сознание померкнет. И еще он понял, как озарение на него нашло, что есть от этой опасности странный, нелогичный способ защиты, но им он воспользоваться не успеет…
Льош упал лицом прямо в щебень, но затем с трудом приподнял голову. И у него было уже другое лицо — набрякшее, посиневшее; тусклые глаза невидяще смотрели на Кирилла.
— Ку… кур… — прохрипел он, пытаясь протянуть к Кириллу ставшую чужой, непослушной руку.
Гигантская тень пронеслась над поляной, на мгновение закрыв солнце, и ушла за лес.

4

Кирилл вскочил на ноги. Огромный серебристый диск скользнул над лесом, накренился, вошел в вираж и снова стал разворачиваться для нового захода над поляной.
«Вот оно, — екнуло сердце. — Атака!»
Он бросился за василиском, но не удержался на крутой насыпи и съехал вниз, в рытвину. Да так и остался стоять на коленях.
В импровизированном окопе стояла непонятная, застывшая — без единого движения — тишина. Люди и пины, скорчившись, вперемешку лежали на дне рытвины там, где их застала тень серебристого диска. И только Испанец, согнувшись в три погибели, с василиском на изготовку напряженно следил за маневром диска над лесом.
«Что же это делается? — отрешенно подумал Кирилл. Его охватила апатия. — Значит, все насмарку… Наш побег, мытарства по лесу… Завтра — снова лагерь, Головомойка и все вернется на круги своя».
Казалось, все чувства оставили Кирилла, кроме зрения. С каким-то тупым безразличием он видел, как из окопа медленно, страшно медленно встает Испанец, с ощерившимся в беззвучном крике ртом, так же медленно, с василиском на-перевес, взбирается по откосу и бежит навстречу надвигающемуся из-за леса серебристому диску.
Замедлив скорость, диск проплывал над поляной, но вдруг, словно споткнувшись обо что-то невидимое в воздухе, накренился и устремился навстречу бегущему Испанцу. Они встретились метрах в десяти от окопа. Смяв выставленный вперед василиск, диск ударил Испанца в живот, и его тело, согнувшись пополам, скользнуло по ободу диска и тряпичной куклой отлетело в сторону. А диск, пролетев еще несколько метров, всей своей многотонной мощью вонзился в бруствер окопа. Волна щебня с грохотом обрушилась в рытвину.
Этот грохот вырвал Кирилла из состояния небытия. Точно пружиной вышвырнуло его из окопа, и он, до боли в пальцах давя на спуск василиска, бросился к диску.
— Гад! — орал Кирилл, судорожно притиснув приклад василиска к бедру и поливая диск невидимым огнем. — Гады! Братья по разуму! Я покажу вам братство! Я покажу вам контакт! Ага, шелушишься? Получай еще! На!
Серебристая поверхность диска сползала с него лоскутьями тонкой кожицы, открывая другую, бурую и пористую. Наконец, задняя часть диска, торчавшая над землей, дрогнула и грузно шлепнулась на щебень, согнув диск пополам.
Кирилл опустил василиск. Над поляной звенела тишина. Немилосердно палило солнце, и не было ни ветерка, ни малейшего движения, только пыль, поднятая падением диска, медленно оседала на щебень.
«Вот и все», — устало подумал Кирилл. Он взобрался на гребень рытвины и остановился. Он уже знал, что там увидит, но все равно содрогнулся.
На дне рытвины, полузасыпанные щебнем, покрытые желтой пылью, лежали трупы. И никого живого…
«Почему они все?.. Почему?! И почему я остался?»
Все лежали на дне, странно скрючившись, и только Льош лежал на откосе раскинув руки.
«Льош… Почему же и ты умер? Ты, на которого не действовали ни Голос, ни психоэкраны смержей; ты, который чувствовал опасность за милю, лечил только прикосновением рук; ты, который мог разобраться в любой вещи, лишь мельком взглянув на нее; который знал больше нас, больше всех нас, всех нас вместе взятых, человек нашего будущего, какими мы хотим стать и какими мы в конце концов будем, несмотря ни на что! И ты… Ты умер?!»
Кирилл спустился по откосу к Льошу, грузно, устало сел на щебень и закрыл глаза. «Так почему же ты все-таки умер, а я живу?» Он вспомнил последние минуты перед атакой диска: они сидят с Льошем и беседуют, и вдруг Льош падает, лицом в щебень, затем приподнимается, но уже не Льош, а другой какой-то человек, синий, опухший, не человек — слепок человеческий, и тянет к нему такую же синюю, набрякшую руку, и что-то хрипит. Что же он хотел? Перед глазами встала другая картина: он стоит на коленях на дне рва, все уже мертвы, лежат на щебне, скрючившись, и только Испанец напряженно, на корточках, весь собравшись перед прыжком, наблюдает за виражом диска, затем срывается с места и, с василиском наперевес, бежит навстречу диску, раздирая горло страшным атакующим воплем.
Кирилл вскочил на ноги. Курить, вот что просил Льош! Значит, не только слабительное было в сухих листьях…
Кирилл снова поднялся на гребень рытвины и увидел Испанца. Испанец лежал на боку сломанной пополам, одеревенелой статуей, правая рука, неестественно вывернутая за спину, продолжала сжимать искореженный василиск.
«А ты в это время спокойненько сидел на дне рытвины и только хлопал глазами», — стиснув зубы, укорил себя Кирилл. Он вспомнил, как они с Испанцем вышли из леса, сели здесь на щебне друг напротив друга и закурили. И как он, улыбнувшись Испанцу, поднял к виску зажатую в кулак руку и, подмигнув, сказал: «No pasaran!.. », но Испанец только скользнул по нему холодным взглядом, и тогда он, подумав, что Испанец там, на Земле, мог быть отнюдь не республиканцем, а, вполне возможно, фалангистом, тоже одарил его холодным взглядом и, встав, пошел вырезать себе трубку.
Кирилл приблизился к Испанцу, осторожно поднял окровавленное тело, взвалил на себя и понес в рытвину. Зря он его тогда так — Испанец был из соседнего барака, латиноамериканского, и, может быть, понятия не имел о гражданской войне в Испании. В Латинской Америке во все времена было достаточно своих проблем. Кирилл положил Испанца рядом с Ларой и, выпрямившись, окинул поле брани скорбным взглядом.
«Вот и вторые похороны за сегодняшний день, — подумал Кирилл. — Меня хоронить будет некому… Я не знаю, в каком точно веке жил каждый из вас и какие тогда существовали обряды погребения — в этой области истории я не больно-то силен, — но похороню я вас по-земному. В земле».
Он начал укладывать тела на дне рытвины, лицом вверх, складывая руки на груди. И тут подумал, что хоронить их в щебне — это, в общем-то, не совсем по-земному. Но большего для них он сделать не мог.
Он уложил людей, рядом с ними пинов и опустошенно опустился на щебень у изголовья пока еще открытой братской могилы. Один. Вот он и остался один. Он вдруг почувствовал, что боится их засыпать. Их соседство, пусть мертвых: лиц, рук, тел — создавало ирреальное, призрачное чувство, что он не одинок в этом чужом, ненавистном мире. Когда же он их засыплет…
Кирилл поднял голову и, переводя взгляд с одного на другого, стал прощаться. И вдруг заметил, что губы одного из пинов, сильно вытянутые вперед, чем-то похожие на раструб василиска, чуть заметно подрагивают. Благоговейный ужас захлестнул Кирилла — он оцепенел, волосы на голове зашевелились, лицо оросила холодная испарина. Мгновение он сидел, наблюдая за подергивающимся телом пина, затем бросился, буквально прыгнул к нему.
— Пин, пинчик, миленький, родненький! — кричал он, тормоша пина и чувствуя его слабое дыхание. — Ну приди же в себя, ну приди в себя, ну очнись, ну что же ты?!.
Пин тихо постанывал, еле слышно дышал, конвульсивно дергался, но в себя не приходил. Кирилл бросился к другим, к людям, к пинам, тоже попытался их тормошить, но их тела уже были холодны и тверды, и он понял, что все они уже мертвы, мертвы безвозвратно, кроме этого пина. И тогда Кирилл снова вернулся к нему и принялся теребить его, яростно и немилосердно.
— Ну вставай же ты! — бил его Кирилл по губам. — Вставай! Мать твою… Ва… Василек! — Кирилл узнал пина. — Василек, вставай! Ну, хватит тебе! Ну?
Но пин не приходил в себя. Кирилл, наконец, оставил тело в покое и обессиленно сел на гравий.
«Василек… Василек! Ведь он тоже курил с нами там, у Ручья!» — внезапно пронеслось в голове. Кирилл лихорадочно зашарил по карманам, вытащил трубку, непослушными прыгающими пальцами набил ее сухим листом, даже не растирая его, не шелуша, и принялся раскуривать, часто и глубоко затягиваясь. Трубка раскуривалась плохо, но затем зашипела, затрещала, у Кирилла даже закружилась голова, и тогда он сунул трубку в рот пину. Первая затяжка сразу оказала действие. Пин задергался, засучил лапками, открыл глаза, увернулся от трубки и с силой отпихнул от себя Кирилла.
Затем вскочил и, сильно покачиваясь, стал ошарашенно оглядываться. Кирилл схватил его в охапку, усадил рядом и, захлебываясь нервным восторгом, принялся щебетать ему что-то умильное и глупое и не мог остановиться.
Первое время Василек настороженно слушал его, пытаясь хоть что-нибудь понять в околесице Кирилла, но, так ничего и не уразумев, снова стал оглядываться. Наконец он освободился из объятий Кирилла и сипло спросил:
— Что с ними? Что здесь произошло?
Блаженная улыбка сползла с лица Кирилла.
— Погибли все, Василек… — тяжело роняя слова, еле выговорил он.
Василек вскочил, его затрясло, он не знал, что делать. В лихорадочном возбуждении пробежал вдоль тел, затем назад и с хриплым стоном снова сел на щебень. И застыл. Вид у него был взъерошенный и жалкий. Его трясло. Кирилл смотрел на него и ничего не мог сказать в утешение. У него не было слов.
Постепенно дрожь у пина стихла, и Кирилл услышал тихий тоскливый свист, словно заунывную песню далекого ветра. Василек пел прощальную песню и тихонько покачивался.
Кирилл опустил голову.
— Ничего, Василек, — процедил он сквозь зубы, — мы за них посчитаемся…
Свист оборвался, и пин, шатаясь, встал на ноги.
— Нет, — прошелестел пин, глядя куда-то в сторону. — Я не смогу. Ты прости меня, Кирилл…
Он повернулся и побрел прочь. По пути он споткнулся о василиск, нагнулся, подхватил его за ремень и поволок за собой по щебню.
Кирилл недоуменно уставился ему вслед. Пин уже почти добрался до леса, и только тогда Кирилл словно очнулся, и его охватила неудержимая яростная злоба.
— Ах ты, тварь! Предатель! Гнили же в лагере вместе!..
Он вскочил на ноги, в руках у него откуда-то очутился василиск, поднял ствол… и опустил его. Ярость схлынула так же внезапно, как и появилась.
«Что же это я? Как я смог поднять на него василиск? Ведь он же свой. Такой же, как я, как они… Как все в лагере…»
Кирилл понурил голову. Вольному — воля. И тут его мозг озарила яркая вспышка.
— Василек! — закричал он и, отбросив василиск в сторону, стремглав побежал за пином. — Василек, обожди!
Василек остановился и обернулся. Кирилл подбежал к нему и, запыхавшись, принялся судорожно рыться в карманах.
— Вот, на… это тебе… — Он совал пину в лапы сухие листья, затем вытащил трубку и тоже отдал. — Кури! Обязательно кури! Тогда смержи с тобой ничего сделать не смогут. А вот этим — прикуривай…
И он отдал пину высокотемпературный резак Льоша.
— А ты?
— А я… У Портиша есть кресало — я возьму. — Кирилл перевел дух. — А может быть, все-таки…
Пин отвернулся.
— Нет, — прошелестел он. — Я не смогу… Извини меня, Кирилл.
И побрел в лес. Кирилл постоял немного, вздохнул и зашагал назад.
Он собрал все василиски, перенес их в лес и спрятал, оставив себе один. Затем он взял у каждого все, что мог, все, что могло пригодиться. У Лары — две иголки, у Портиша — кресало, у Испанца — сапоги и остро отточенный, выправленный нож — очевидно, Испанец им брился, у Льоша — куртку. У Микчу же и у пинов ничего, кроме «сырных» наростов, не было, но он их взял тоже.
— Вы меня простите, — говорил он, засыпая могилу. — Я не мародер. Вы бы меня поняли…
Затем он долго стоял над могилой — простым холмом щебня — и не мог заставить себя уйти. Был бы у него в руках обыкновенный земной автомат — он разрядил бы его весь без остатка в небо с ненавистью и болью. А так… Даже нечего было положить на этот скорбный холм, а крестов на братских могилах не ставят…
Солнце уже садилось за лес, когда Кирилл, так ничего и не сказав над могилой, ушел с поляны. Ночевал он у еще одного ручья с такой же железистой, насыщенной углекислотой водой — идти ночью по лесу он не решился, опасаясь попасть в паучью ловушку. Спал он плохо, все боялся пропустить рассвет, а когда утро серым туманом поползло по лесу, быстро вскочил на ноги, ополоснул лицо, съел два «сырных» нароста, запил водой и пошел дальше, на ходу свертывая самокрутку.
На Слепую дорогу он наткнулся буквально через несколько шагов. Оказывается, он и ночевал-то невдалеке от нее, метрах в двадцати. Кирилл приблизился к обочине, выглянул на дорогу, затем выбросил окурок и затушил его сапогом. Рядом в траве лежал какой-то слизняк, коричневый, длинный и плоский. Кирилл тронул его носком сапога, но тот даже не пошевелился, и Кирилл отшвырнул его ногой в глубь леса. Слизняк вдруг ожил и, складываясь поперек, как гусеница, быстро пополз прочь.
«Ага, — хмыкнул Кирилл. — Теперь на меня Слепая дорога уже не действует». Но на всякий случай свернул еще одну самокрутку и, закурив, вышел на дорогу.
Вдоль Слепой дороги телеграфными столбами стояли стволы огромных лопухов, широченными листьями закрывая ее сверху. «Значит, вот в чем тут дело», — понял Кирилл и поднял василиск. Но тотчас передумал и опустил раструб. Не стоило пока выдавать смержам свое присутствие.
Он прошел немного по дороге, увидел на противоположной стороне густые заросли кустарника и забрался в них.
«Здесь я и буду ждать», — решил он, устраиваясь поудобнее. Он примостил василиск на развилку ветки и улегся.
Ждать пришлось долго. Глядя на встающее над лесом солнце, Кирилл минута за минутой прокручивал в голове лагерный распорядок: утреннюю поверку, затем час свободного времени, когда, сидя за бараками, можно было поболтать, побриться, постирать одежду или просто поспать; потом раздачу похлебки и, наконец, отправку в Головомойку.
Все это время он нервно курил одну самокрутку за другой, морщась от усиливающейся рези в желудке. Все-таки прав был Льош насчет этих самых листьев. Да и вообще он во всем был прав, что вначале просто-таки бесило Кирилла. И смержи жестоко просчитались, выудив Льоша с Земли, — недаром людей из более далекого будущего нет в лагере. Боятся их смержи, ох как боятся! Но и на Льоше они споткнулись. И пусть он погиб, пусть они сумели с ним в конце концов справиться, но он сделал свое дело. Теперь смержам на этой планете спокойно не будет! И он, Кирилл, об этом позаботится!
Издалека послышался рокот драйгеров, и Кирилл, отбросив в сторону окурок, прильнул к прикладу василиска. Теперь только не спешить, пропустить пару драйгеров…
Рокот нарастал, и вскоре Кирилл увидел колонну. Драйгеры шли на средней скорости, мерно переваливаясь на ухабах, поднимая легкое облако пыли. Кирилл уже хорошо различал передний драйгер и лагерников, сидящих как статуи на платформе. Некоторых он узнал: краснокожего Индуса из четвертого барака, Нанон, японку о-Суми, здесь же было несколько пинов и двое длинных зеленых насекомоподобных с огромными фасетчатыми глазами и длинными усами.
Первый драйгер прополз мимо, и Кирилл увидел наконец рулевое блюдце с растекшимся по нему смержем. Он поймал раструбом василиска смержа и стал напряженно следить за ним.
«Как только второй драйгер поравняется с кустами, — решил Кирилл, — и я увижу и второго смержа…»
Кусты на противоположной стороне дороги вдруг затрещали, и оттуда высунулось жерло василиска, а затем показалась голова Василька, со свисающей из рта дымящейся трубкой.
И тотчас смерж с переднего драйгера выпал из блюдца на дорогу, но не подпрыгнул, как бывало раньше, когда смержи выпадали из блюдец на ухабах, резиновым кулем с водой, а раскололся на куски, подобно ледяной глыбе. Драйгер развернулся и стал поперек дороги.
— Тогда мой — второй! — крикнул Кирилл и направил василиск в сторону другого драйгера.
И еще один смерж рассыпался по дороге ледяными осколками, а драйгер, не останавливаясь, врезался в борт первого, и на землю неживыми куклами посыпались тела лагерников.
— Это только начало, — процедил Кирилл и полоснул из василиска по широким листьям лопухов, нависающим над дорогой. Листья мгновенно скрутились, как от сильного жара, и Кирилл увидел, как лагерники зашевелились на земле, приходя в себя от сонной одури.
— Бегите в лес! — закричал Кирилл, выламываясь из кустов. Он схватил за шиворот какого-то пина, поднял с земли и подтолкнул к обочине. — Слышите?! Уходите в лес!
А сам с василиском в руках бросился к третьему драйгеру.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ТЕПЛЫЙ СНЕГ

1

День пятый 
ИНФОРМАЦИОННАЯ СВОДКА: 
По решению Ученого Совета приостановлена деятельность всех научных групп, исключая группы исследования акватранс-формационных процессов, астрофизических наблюдений и исследования физики макропространства. 
Для установления связи с орбитальной станцией «Шпигель» создана группа межлространственной связи и локации. 
На поиски геологических и гляциологических партий, работающих в условиях открытой местности, вышли три спасательных отряда. 
Введен лимит на воду… 

* * *

Косташен рывком сел на ложе, и оно, податливо прогнувшись, приняло форму кресла. Нервно хрустнув пальцами, Косташен с ненавистью бросил взгляд на раскрытую крело-фонику, стоявшую в углу гостиничного номера. Концерт должен был давно закончиться — середина ночи! — но никто из труппы в гостиницу еще не вернулся. Даже Бри.
Стены гостиничного номера давили на Косташена, казалось, они постепенно, миллиметр за миллиметром, сдвигались, вызывая атавистический страх клаустрофобии. Но при одной только мысли — распахнуть заблокированное окно — ему становилось еще хуже. Что он там увидит? Глухую ночь. И серое, землистое, без единой звездочки небо, которое вот уже пятые сутки давит на заснеженную пустыню. Косташен крепко зажмурился, сцепил зубы, пытаясь унять дрожь в пальцах. И занесла же его сюда нелегкая!
Гастроли Одама Косташена подходили к концу. Шесть дней назад он дал на Снежане свой предпоследний концерт — последний предстоял в системе Гарднера, куда их труппу должен был доставить транспорт, снабжавший Снежану водой. А затем — долгожданное возвращение на Землю. Но теперь четкий, выверенный график гастролей с треском ломался, и было неизвестно, когда же он сможет возвратиться домой. И сможет ли вообще.
От природы нервный и вспыльчивый, Одам Косташен не любил непредвиденных обстоятельств. Не любил спешки, беготни и всяческой суеты. В обыденной жизни он старался поддерживать размеренный и спокойный ритм, распланированный изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Утренняя репетиция, двухчасовая прогулка в парке, затем прослушивание новых крелофонических записей (изредка, если тема ему импонировала, совпадала с сиюминутным настроением, он импровизировал на репетиционной крелофонике), снова короткий отдых и, наконец, вечерний концерт. Столь пуританская личная жизнь помогала аккумулировать эмоциональную энергию, которая вечером выплескивалась без остатка. Подобный распорядок Косташен менял редко, с большой неохотой, а если и принимал такое решение (вроде нынешних гастролей), то делал это загодя, обстоятельно обдумывая и взвешивая все по пунктам до мельчайших деталей. Конечно, в его музыкально-затворнической жизни встречались непредвиденные обстоятельства (особенно раздражали усовершенствования в крелофонической аппаратуре, когда приходилось месяцами приспосабливаться к новым характеристикам звучания и восприятия, к измененным амплитудам всплесков эмоций), но то были обстоятельства, так или иначе связанные с его работой, и он их в конце концов преодолевал. Возникший же на Снежане прецедент оказался иного порядка — он вторгся в его замкнутый в крелофонической музыке мир, словно инородное тело, и Одам Косташен, взлелеянный и выхоленный в мире звуков, грез, красок и запахов, оберегавший себя, свой талант, свой мозг от засорения реальностью, был выброшен именно в этот — непонятный ему, ненужный, реальный человеческий мир.
Косташен нервно потянулся и снова хрустнул суставами пальцев. Нужно расслабиться, отвлечься… Он вызвал информатор, и из стены в комнату вплыло маленькое подобие фиолетовой шаровой молнии.
«Что будем смотреть? — вяло подумал Косташен. Шар информатора висел посередине комнаты и слабо потрескивал мелкими искрами. — Ну, хотя бы куда нас занесла та самая нелегкая…»
— Звездный атлас, — сказал Косташен. — Корриатида. В комнате пала межзвездная мгла. Затем постепенно из ее центра стало вспухать оранжевое солнце.
— Корриатида, — сказал безжизненный голос. — Звезда спектрального класса С-3, устойчивая, масса 2,14.1033 г (1,068 Солнечной) линейный диаметр — 1 390 000 км, плотность — 1,36 г/см3, температура на поверхности — 3300 К. Координаты по шкале Ройзмана на сегодняшний день — 341,148; 218,046; 49,670 (данные указаны в парсеках по расстоянию от пульсаров с частотой 0,241; 0,013; 1,430 соответственно). Расстояние от Земли…
— Хватит! — оборвал Косташен. — Можно человеческим языком? Без цифр?
— Вопрос не понят, — бесстрастно заметил голос. — Программа рассчитана на информационный багаж второй школьной ступени. Другой программы нет.
— Ладно! — отмахнулся Косташен. — Планетная система.
— Планетная система, — послушно продолжил информатор.
Корриатида стала съеживаться и отдаляться, а из пространства медленно выплыла идеально белая, светящаяся атмосферой планета.
— Снежана, — объявил голос, — единственная планета звезды Корриатида. Орбита — приближенная к окружности; удаление от Корриатиды — 160,2 млн. км. масса — 5,3x10^27 г (0,86 Земли); средняя плотность — 5,8 г/см3; период обращения вокруг звезды — 1,26 года; наклон к плотности эклиптики — 86 22 41», период обращения вокруг оси — 22 часа 6 минут 34 секунды; экваториальное ускорение силы тяжести — 971,740 см/с2; ускорение силы тяжести на полюсах — 975,491 см/с2. Магнитное поле…
— Дальше!
— Гравитационное поле…
— Дальше!
— Радиационные пояса…
— Дальше!
— Ионизация атмосферы…
— Дальше! Дальше! Дальше!!!
— Состав атмосферы: азот — 76,4 %, кислород — 20,2 %, аргон — 3,38 %, остальные газы — 0,02 %. Погодные условия практически статичны. Облачность отсутствует. Колебания среднесуточной температуры не превышает 5-10 °C, при средней дневной температуре +22 °C. Скорость воздушных потоков, возникающих преимущественно по линии терминатора, не превышает 5 м/с.
Флора — отсутствует.
Фауна — отсутствует.
Микроорганизмы — отсутствуют.
Снежана занесена в Красную книгу планет, соответствующих стандарту Грейера-Моисеева. Возможно наличие углеродной жизни.
Научные центры, базы, орбитальные станции и города: академгородок Центра космических исследований (филиал) — отделение гляциологии и водных ресурсов планетарных систем. Население на сегодняшний день — 12 436 человек.
Перед Косташеном раскинулась панорама знакомого ему академгородка.
— Орбитальная станция класса «Шпигель». — Изображение мигнуло, и перед Косташеном в пространстве медленно завращались фермы станции. — Параметры: максимальное удаление от поверхности планеты — 418,6 км; минимальное — 398,2 км; период обращения — 1 час 31 минута. Сменный персонал — 22 человека.
Стандартная база «Северный полюс» — 22 человека.
Экспериментальная база «Юго-Восточный хребет» — 22 человека.
Поверхность планеты покрыта глубоким слоем снега (I2O кристаллическая — температура плавления +44,6 С). Высота снежного покрова — 100-2000 метров. Причины аномальней высокой температуры таяния снега не выяснены. Выдвигаемые гипотезы…
Сквозь монотонную декламацию информатора Косташен услышал осторожный стук в дверь номера. Он поспешно отослал информатор и разблокировал дверь.
— Входите!
Перепонка двери лопнула, и в комнату проскользнула Бритта.
— К тебе можно? Ты не крелофонируешь?
— Можно, — криво усмехнулся Косташен, увидев на ней концертное платье. — Неужели концерт только закончился?
— Да. — Она смутилась и отвела глаза в сторону.. — Нас Долго не отпускали…
— А кто был на крелофонике? — язвительно спросил Косташен. — Байрой?.. Ты садись, — спохватился он и быстро создал для нее кресло.
Бритта осторожно присела.
— Ода…
— Бездарность, — процедил сквозь зубы Косташен. — Известности ему захотелось…
Бритта сжалась в комочек, зябко передернула плечами.
— Ода, — тихо спросила она, глядя куда-то мимо Коста-шена, — почему ты сегодня не был с нами?
— Да потому, что я дал здесь уже все свои концерты! — взорвался Косташен. Он вскочил с кресла и нервно зашагал по комнате. — А большего, чем то, на что я настроился, из меня выжать нельзя! Я создаю крелофонику, а не импровизирую, как Байрой! Надеюсь, хоть ты меня понимаешь?
Он остановился, затем подошел к Бритте сзади и положил руки ей на плечи. Плечи у нее были холодные, тепло его ладоней не грело их. Но Косташен не понял этого.
— Может, я бы и смог еще раз здесь выступить, — успокаиваясь, проговорил он, чуть сильнее сжимая ее плечи, — но ты же знаешь, как все эти непредвиденные обстоятельства выбивают меня из колеи.
Он уткнулся носом в ее волосы, закрыл глаза и глубоко вздохнул.
— Спасибо, что зашла. Моя ты умница…
— Ода, — спросила вдруг Бритта, — ты боишься? Косташен отпрянул, лицо пошло серыми пятнами.
— Нет! — почти истерично выкрикнул он и снова зашагал по комнате, нервно хрустя пальцами. — Меня просто бесит, что я сижу здесь, в этой чертовой дыре, или коконе — как его там? — и не имею ни малейшего понятия, когда отсюда вырвусь! Из-за этих проклятых гастролей, навязанных мне твоим разлюбезным Парташем, я уже два месяца не слушал новых записей, не видел истинных поклонников крелофонии — что они здесь понимают, если почти до утра не отпускали Байроя?! Я оглох, я ослеп, стал похож на волосатого питекантропа, урчащего в своей берлоге, и чувствую, что обрастаю шерстью еще больше!
Бритта снова зябко повела плечами.
— Не надо так, Ода, — робко проговорила она. — Ведь в том, что мы здесь задержались, никто не виноват. Косташен зло оскалился.
— А как надо? — процедил он. — Как? Делать вид, что ничего особенного не произошло, что все так и должно быть, так и надо, продолжать выступать вместе с труппой, улыбаться, принимая восторженные комплименты?!
Бритта встала.
— Нет, ты сиди!
— Извини, — сказала она, комкая волан концертного платья, — но я не могу с тобой так разговаривать. Ты сейчас взвинчен. Я лучше уйду.
Косташен вдруг обнаружил, что стоит перед ней с приоткрытым ртом, готовый выплеснуть все скопившееся в нем раздражение. Но слов уже не было. Он закрыл рот и тяжело отпустился в выросшее под ним кресло.
— Иди, — хрипло сказал он.
Бритта повернулась, подошла к двери и наткнулась на заблокированную перепонку.
— Открой дверь, — твердо сказала она. Косташен низко опустил голову, чувствуя, как кровь приливает к вискам.
— Ты… Ты не останешься? — сдавленно попросил он.
— Открой дверь, — ровным голосом повторила она и чуть мягче добавила: — Не надо. Выпусти меня.
Косташен закусил губу.
— Иди, — еле-слышно сказал он и разблокировал дверь.
Бритта хотела пожелать спокойной ночи, но тут же поняла, что при нынешних обстоятельствах это, в общем-то, неуместно. И молча вышла из комнаты.
Она вошла в свой номер и устало прислонилась к стене. Свет в комнате начал медленно разгораться, она поморщилась, и он так и застыл сереющим полумраком. Ее снова охватил озноб.
«Все мы боимся, — подумала она, обхватив себя руками. — И каждый боится в одиночку…» Она вспомнила концертный зал, зрителей, принимавших их тепло и сердечно. Вот они не боятся. Здесь их дом, их работа. А кто мы? Певчие птички, спустившиеся с райских дерев на бренную землю… Светлана, так та даже улыбаться не могла на сцене и сразу после концерта ушла, сославшись на головную боль. Байрой, хоть и был сегодня в ударе, крелофонировал, как никогда, можно сказать, превзошел самого себя, но во всем его исполнении ощущалась необычная для него рваность. Ну а о Косташене вообще говорить нечего. Для него существует только мир кре-лофонии, а все прочее выводит его из себя.
Она зябко поежилась. Ода, Ода…
Не было сил что-либо делать, даже переодеться. И голова залась пустой и тяжелой. Она не могла сказать, сколько Семени провела так, в оцепенении, но когда в конце концой Разблокировала оконную стену, уже светало.
Над академгородком разгоралось безжизненное свечение. Городок еще спал. Слабая поземка мела по улицам нетающий снег. Было пусто и тихо. Сверху давило серое, тяжелое, словно пластилиновое небо.
Вдруг из-за горизонта выпрыгнула большая мерцающая звезда и стала неторопливо взбираться по небосклону.
Бритта встрепенулась, но, поняв, что это такое, тут же сникла. Орбитальная станция «Шпигель».
— Сколько же это будет продолжаться… — с тоской произнесла она.

2

С третьей попытки Кратов прорвал заблокированную перепонку двери и буквально вломился в лабораторию.
— Все работаешь, затворник? — пробасил он, расстегивая ворот и вытирая платком испарину. — Фу, жарко…
В лаборатории было темно, мерцали далекие звезды, бубнил голос информатора, а посреди лаборатории, с трудом различимое в звездном свете, висело угольно-черное веретено.
— Здравствуй, Алек, — устало сказали из темноты. — Проходи, если уж смог ворваться.
Кратов с опаской шагнул на голос и тут же больно ударился коленом о выступивший из темноты силуэт массивной конструкции.
— Черт! — выругался он. — Что ты здесь поставил прямо у входа? Специально для гостей?
— Незваный гость хуже татарина, — хмыкнули ему в ответ. — Это субпростер. Не разбей там, чего-нибудь.
— Кажется, я уже…
— Новый достанешь, — равнодушно заметили из темноты. — Это по твоей части.
— Что? Коленный сустав? — спросил Кратов, осторожно обходя субпростер и натыкаясь на что-то новое.
— Эй, радушный хозяин! — сердито позвал он. — Выключи-ка информатор, а то я устрою тебе маленький погром!
— Ладно, — с сожалением сказал голос. — Если уж ты взломал дверь, стремясь увидеть меня, то о какой работе может идти речь.
Черное веретено исчезло, и в лаборатории со щадящей глаза скоростью стал разгораться свет:
— Проходи.
В заставленной приборами лаборатории Кратов с трудом отыскал глазами голый череп Кронса. Кронс сидел у стены за широченной тумбой нейтрином «тра — выглядывала только его голова — и смотрел на Кратова усталыми, воспаленными глазами.
— Хлама у тебя, как у Плюшкина, — недовольно пробормотал Кратов, осторожно обходя очередную стоящую на пути установку.
— Сдашь новый корпус, будет еще больше, — обнадеживающе заверил Кронс. — Проходи, садись.
Кратов пробрался к нейтринометру, вырастил из пола кресло и сел.
— Не спал? — то ли спросил, то ли констатировал Кронс. — Опять, наверное, заседали до самого утра… Ну, и что нового вы придумали в Совете?
Кратов поморщился, расстегнул куртку и принялся массировать область сердца.
— Угостил бы кофе, что ли? — порросил он. Кронс невесело хмыкнул.
— Даже не объяви Совет вето на воду, и то ты у меня о кофе мог бы только мечтать. — Он выразительно кивнул на грудь Кратова, намекая на его больное сердце. — Когда займешься им всерьез?
Кратов слабо отмахнулся, полез в карман, достал горошину поликлетамина и проглотил ее. Кронс неодобрительно покачал головой.
— Ладно, выкладывай, зачем пришел? — прямо спросил он. — Ведь ты в последнее время ко мне просто так не заглядываешь…
— Ты же меня кофе не поишь, — невесело улыбнулся Кратов, застегивая куртку. Боль в сердце постепенно затихла. — Будем считать, что в данном случае я пришел к тебе как к специалисту в области физики макропространства. Мне нужен максимум информации о Черных Коконах.
Минуту Кронс внимательно смотрел на Кратова и только молча жевал губами.
— Ты… за сведениями к информатору обращался? — наконец спросил он.
— Естественно, — кивнул Кратов. — Но там почти ничего нет.
Информационный блок академгородка действительно содержал весьма и весьма скудные сведения по этому вопросу. Практически, кроме истории открытия трех известных человечеству Черных Коконов и куцых данных по наблюдению за Ними, ничего другого извлечь из него было нельзя. Первый Черный Кокон с размерами по оси более двух парсеков открыли пятьдесят шесть лет назад в системе Друянова. Второй, по размерам приблизительно такой же, был открыт в двадцать шестом секторе, и, наконец, третий, самый маленький из них, всего в две сотых парсека, был обнаружен лет пятнадцать назад недалеко от системы Джонатан. Просуществовав восемь лет, он внезапно раскрылся, растянув свои две сотых парсека до полутора парсеков свободного пространства. Возле Коконов были установлены стационарные станции наблюдения, однако многолетние исследования ничего не добавили к известным фактам. Черные Коконы поглощали все виды излучений, в то же время не пропуская внутрь себя материальных тел, и не имели известных человечеству полей. Особый интерес представляло отсутствие гравитационного поля — объект можно было в буквальном смысле слова пощупать руками, и в то же время массы он не имел, словно был нематериален. Ни на какие воздействия Коконы не реагировали, и обнаружить их можно было только чисто визуально, что создавало определенную опасность при космоплавании. Но больше всего беспокоило Кратова не отсутствие информации о Черных Коконах, а длительность их существования. Очевидно, они могли существовать не то что десятилетия, а тысячелетия.
Кронс снова пожевал губами.
— Боюсь, что я знаю не больше, — вздохнул он.
— Да что я, должен все из тебя клещами вытягивать? — в сердцах хлопнул себя по колену Кратов. — Неужели за пятьдесят лет никто из вас не разработал никакой теории?!
— Ну, если это можно назвать теорией… — неопределенно пожал плечами Кронс. — Лет через десять после открытия первого Кокона Фредиссон высказал предложение, основанное на его же модели пульсирующих галактик. Ядра галактик. согласно его модели, периодически извергают материю-пространство, за счет чего и происходит расширение Вселенной. Пространство, тривиально выражаясь, морщится и коробится, в то время как галактики представляют собой непрерывно распухающие субстанции, расталкивающие друг друга. Естественно, что в такой модели в пограничных зонах между галактиками вполне возможно образование своеобразных сгустков, а точнее, свертков пространства, что, впрочем, не исключает образования подобных свертков пространства и в самих галактиках. К сожалению, в пограничные зоны мы пока не проникли и не можем утверждать, что Черные Коконы — это и есть свертки Фредиссона. Так что, Алек, можно сказать, — здесь Кронс грустно улыбнулся, — нам сказочно повезло, что Черный Кокон образовался именно вокруг Корриатиды и мы, наконец, можем пощупать его изнутри.
— Да уж, повезло, — кисло кивнул Кратов. — Друа со своими ребятами просто на седьмом небе от счастья…
— Так зачем ты все-таки пришел? — неожиданно спросил Кронс. — Или ты думаешь, что я поверю в твою детскую сказочку об отсутствии информации о Черных Коконах? Ведь все, что я тебе сейчас рассказал, ты уже давно узнал на Совете от Друа.
Кратов удивленно вскинул брови и мгновение с любопытством рассматривал Кронса. Вернее, только его бритую, блестящую голову, выглядывающую из-за нейтринометра.
— Интересная у тебя манера принимать гостей, — заметил он, откидываясь в кресле. — Выставил голову из-за установки, как кукла из-за ширмы… Послушай, может быть, ты там голый сидишь, а?
— Ты бы лучше не увиливал, — усмехнулся Кронс.
— Ну, хорошо. Допустим, я пришел к тебе как к старому Другу…
— Которого ты в последнее время посещаешь только в случае крайней нужды по работе… — вставил Кронс.
— Повторяю: как к своему старому другу, чтобы услышать откровенное мнение обо всех шагах, предпринимаемых Советом в создавшемся положении.
Теперь уже Кронс поднял брови и некоторое время молча смотрел на Кратова.
— Пусть будет так, — наконец проговорил он. — Допустим, что ты действительно пришел ко мне именно по этому поводу… Так сказать, узнать мнение со стороны, или хождение Гаруна-аль-Рашида в народ. Тогда слушай. Мое мнение не очень-то лицеприятное. Позволь спросить, зачем вы запретили работу всех научных групп? Чтобы усилить состояние подавленности, дать людям почувствовать их ненужность, бесполезность, показать наше полное бессилие? Сидите, мол, и ждите, пока дяди из Совета придумают что-нибудь? А дяди только и знают, что заседать днями и ночами, драть горло, издавать идиотские решения — извини, но я действительно думаю, что решение о запрете работы научных групп, мягко выражаясь, неразумно, — глотать вместо кофе тониза-торы и надеяться на чудо.
— А что бы ты предложил? — абсолютно невозмутимо опросил Кратов.
— Предлагать в данном случае должен Совет, а наше дело принимать или отвергать ваши предложения. Но, к сожалению, демократические решения сейчас стали невозможны, поскольку Совет перешел к форме прямой диктатуры.
— У тебя все?
— Могу продолжить в том же духе. Тебя устроит?
— Спасибо, не надо. — Кратов покачал головой и хмыкнул. — Слова-то какие: идиотские решения, демократия, диктатура… В Совете находятся двадцать человек, представляющие не только ведущие научные группы академгородка, но и ведающие строительством, снабжением, питанием и прочим — это ты называешь диктатурой? Да, мы не выносим, как раньше, свои решения на общее обсуждение, но ты не находишь, что положение, которое сейчас сложилось на Снежане, можно назвать чрезвычайным? Именно поэтому наши решения декларативны и обжалованию не подлежат. Теперь далее. Ты жалуешься, что мы не даем вам работать, законсервировали деятельность почти всех научных групп и тем самым ввергаем людей в психологическую депрессию. Так?
Кратов умолк и выжидательно посмотрел на Кронса.
— Ну, так, — согласился Кронс,
— В общем-то, верное мнение, — невесело усмехнулся Кратов. — Но чересчур однобокое. Так сказать, с твоей колокольни… Меня всегда поражала и продолжает поражать какая-то аномальная, абсолютная ограниченность большинства ученых в житейских вопросах. Вы до такой степени закопались в науку, что вернуть вас к действительности можно, только отобрав эту цацку. Но и тогда вы кричите только по одному поводу: почему вам мешают работать? Мы внутри Черного Кокона? Великолепно, об этом можно только мечтать! Жаль, конечно, что нет всей необходимой аппаратуры, но мы и с помощью имеющейся снимем такие данные, что все ахнут! Жизненные ресурсы? Какие еще жизненные ресурсы? А-а, так говорят же, что продукции оранжерей хватит на всех с лихвой! Только почему у нас отключили энергию? На каком таком основании?!
Здесь Кратов резко оборвал свое фиглярство и жестко, повысив тон, спросил:
— Ну а рода, запасов которой, даже при урезанном распределении, хватит только на полтора месяца? Что вы об этом думаете? Я надеюсь, вы не собираетесь утолять жажду за счет местных ресурсов, тем более, что в течение пятнадцати лет изучения этой проблемы никому не удалось осуществить переход от снега-44 в воду-0?
— Не надо, — поморщился Кронс. — Мы с тобой давно мальчики, зачем сгущать краски? Выход у нас все-таки есть, и ты о нем прекрасно знаешь. Правда, выход не очень приятный… Но не зря же Шренинг ел свой хлеб?
— Акватрансформация? — нехорошо прищурился Кратов. — Десять лет лабораторных опытов по замене в живой клетке воды-0 на воду-44? А ты знаешь, что опыты на крысах дают только восьмидесятипроцентную гарантию?
— Знаю, — кивнул Кронс. Он внимательно посмотрел на Кратова и вдруг улыбнулся. — Кажется, мы поменялись с тобой местами. Теперь я должен объяснять директору академгородка то, что решалось сегодня на Совете.
— Ну-ну? — заинтересованно заерзал в кресле Кратов.
— Об этом, кстати, давно все знают. Если в течение двух месяцев — кажется, у нас такой запас воды? — не произойдет развертка Кокона, то мы все будем вынуждены пройти через акватрансформацию. А развертка — я, вероятно, почти дословно процитирую резюме Друа в Совете, — судя по известным примерам, произойдет не скоро.
— Настолько точно, — медленно проговорил Кратов, — что у меня невольно появляются некоторые подозрения… Заседания Совета сейчас проходят за закрытыми дверями и с заблокированной связью. Впрочем, может, у тебя есть жетон инспектора Комитета статуса человека, снимающий блокировку?
Кронс только пожал плечами.
— Если хорошо знаешь Друа и имеешь ту же информацию о Черных Коконах, то нетрудно представить его выводы.
Кратов молчал. Словно впервые увидев Кронса, он изучающе рассматривал его.
— Н-да, — наконец неопределенно заключил он и растер лицо ладонями. — Конечно, меня интересует, кто же на Снежане инспектор, — устало проговорил он, — и почему до сих пор не открылся в столь экстремальной ситуации. Ведь сидит же сейчас где-то, может быть, даже в Совете, наблюдает, слушает, оценивает…
Кратов мотнул головой, пытаясь отогнать вдруг навалившуюся на него апатию.
— Впрочем, оставим инспектора в покое. Продолжим. Вот мы и подобрались с тобой, решив вопрос об акватрансформа-Ции, к вопросу, почему мы приостановили деятельность всех Фупп. Так вот: только сама акватрансформация потребует огромного количества энергии, которой у нас не очень-то и много. Кроме того, нам необходимо будет обеспечить хотя бы минимум жизненных условий для акватрансформированных людей, а для этого потребуется: перепрограммировать синтезаторы на выпуск белка на основе воды-44; выстроить новые оранжереи, где можно будет выращивать акватрансформиро-ванные растения — на одном белке долго не протянешь; установить в домах кондиционеры с оптимальной для акватранс-формантов температурой, градусов так шестьдесят пять; обеспечить людей теплой одеждой, которой у нас, кстати сказать, вообще нет! Наконец, выгнать вас из лабораторий и приспособить их под жилые помещения, потому что, да будет тебе известно, сорок процентов жилых коттеджей стоит на фундаменте из подручного материала, то есть льда-44. Но и это еще не все. Есть еще одна из причин, по которой приостановлена деятельность всех научных групп. Сейчас в поле находятся восемь геологических и гляциологических партий, связи с ними нет, как нет ее и с обеими базами, и со «Шпигелем». Компьютер, координирующий местоположение партий в поле, несет полную ахинею, передатчик молчит, радио — тоже; какая-то сверхъестественная магнитная буря, лазерный луч в свернутом пространстве дрожит и вибрирует, как тростинка… И поэтому нам нужны сейчас люди дела, умеющие организовать строительные работы, провести спасательные экспедиции, перепрограммировать синтезаторы, наладить кондиционеры, добиться связи хотя бы со «Шпигелем», а не просто ученые, способные только жонглировать миллионами электрон-вольт, которых у меня, кстати сказать, и нет.
Кронс сидел с каменным лицом. На висках выступили крупные капли пота.
— Это называется… — хрипло начал он и прокашлялся. — Это называется: ткнуть носом в собственную ограниченность. Спасибо за откровенность. Но чем я могу помочь? Ты же пришел сюда не только для того, чтобы объяснить мне создавшуюся ситуацию?
Кратов тяжело вздохнул.
— Отчасти и для этого, — тихо сказал он. — И вот теперь, когда ты знаешь более или менее все о положении дел, я бы хотел услышать твое мнение: будучи на моем месте, когда бы ты приступил к всеобщей акватрансформации?
— Вопрос… — протянул Кронс и, наконец встав, вышел из-за пульта нейтринометра. — Вот вопрос…
Сухонький, маленький, в широком, с многочисленными складками комбинезоне, он медленно прошелся по лаборатории, словно разминая ноги.
— Но ты ведь давно решил этот вопрос сам, — неожиданно сказал он, остановившись прямо перед Кратовым.
Кратов только молча опустил голову.
— Ну хорошо. — Кронс снова принялся вышагивать по лаборатории. — Я попытаюсь поставить себя на твое место… Итак, что мы имеем и чего у нас нет. А имеем мы запас воды на полтора месяца и не имеем никаких жизненных условий для акватрансформантов. Конечно, по-моему, самым разумным выходом было бы сперва подготовить пусть самую минимальную базу жизнеобеспечения и лишь затем приступить к акватрансформации.
Кронс остановился и, повернувшись лицом к Кратову, в упор спросил:
— Но ты-то решил начать акватрансформацию немедленно? Кратов спокойно встретил взгляд Кронса.
— Да.
— Почему? Ведь у нас по крайней мере месяц в запасе?
— Нет у нас месяца, — ровно проговорил Кратов. — Даже дня у нас нет. Потому что живут на Снежане, кроме нас с тобой, еще и маленькие человечки. Дети. Четыреста тридцать девять детей, не достигших восемнадцати лет. Их что, тоже на стол к Шренингу?
Кронс пошатнулся, как от удара. Вот о чем он действительно не думал. Даже не приходило в голову.
— Так вот почему ты ко мне пришел, — задумчиво проговорил он и, машинально вырастив под собой кресло, опустился в него. — Так сказать, с утра пораньше…
— Алек, — вдруг встрепенулся он, — а если… Кокон… завтра…
Кратов отвел взгляд в сторону, и вся его фигура, мгновение назад собранная, подтянутая, как-то сразу оплыла. Он закрыл глаза и расслабленно откинулся на спину кресла.
— Если, — горько сказал он. Руки его зашарили по карманам в поисках поликлетамина. — Я знаю другое «если». Если мы проведем акватрансформацию сейчас, в течение двух недель, то детям воды хватит на два года…

3

Пола долго стояла, прислонившись к косяку в дверях детской.
Девочки еще спали. Сквозь прозрачную пленку манежа было видно, что Станка всю ночь воевала со своей постелью. Подушку она ногами загнала в угол, под головой было скомканное одеяло, простыня намоталась на талию, а сама Станка сладко спала посреди этого погрома и во сне, причмокивая, сосала большой палец правой руки. Ларинда же, в отличие от младшей сестренки, спала необычайно спокойно, так что у Полы подчас возникали сомнения, а не ложилась ли она спать только перед самым рассветом — настолько аккуратной выглядела ее постель. Одно время Пола среди ночи специально заглядывала в детскую, но все подозрения оказывались несостоятельными. Ларинда как ложилась спать на бок, подложив под щеку ладонь, так и просыпалась в том же положении.
«Надо будет Станке палец глюкойотом намазать», — подумала Пола и вошла в комнату. На спектрофлюоритовой стене в последнем танце застыли разноцветные мультизайцы и смешливые липусята. Пола вздохнула и стерла их со стены. Кончаются детские сказки…
Она наклонилась над манежем, и ее против воли захлестнула неудержимая волна нежности и любви. Захотелось выхватить Станку из манежа, растормошить, прижать к себе и целовать, уткнувшись лицом в родное теплое тельце…
С огромным трудом Пола сдержалась и отпрянула от манежа. Почувствовала: еще немного — и она не выдержит и разрыдается. Сильно, в голос и, наверное, страшно.
Быстрыми шагами Пола подошла к окну и распахнула его настежь. Корриатида стояла уже высоко над горизонтом, и снег на улице слепил и резал глаза. Абсолютно сухой, теплый воздух сразу забил легкие, и Пола закашлялась. Это помогло, и она взяла себя в руки.
«Все, хватит, — подумала она и сдула упавшую на лоб прядь. — Нельзя, чтобы дети видели тебя такой. Будь веселой и жизнерадостной, будто ничего не произошло и ничего не происходит». Она обернулась и хлопнула в ладоши:
— Хватит спать, сони, пора вставать! Петух пропел!
На спектрофлюоритовую стену вскочил огненно-зеленый петух и оглушительно заголосил.
Пола стащила одеяло с Ларинды, затем перегнулась через сетку манежа и попыталась разбудить Станку.
— Ну-ну, хватит потягушечки делать — глазки раскрывай! Она похлопала Станку по спине, но ничего, кроме сладкого причмокивания, не Добилась.
— А вот я сейчас воды холодной принесу, — пообещала она, и Станка, испуганно вздрогнув, сразу же открыла глаза. Мать подхватила ее под мышки и поставила на пол.
— Вот так-то лучше, — сказала она. — Смотри, гномы уж давно на зарядку выстроились, тебя ждут. А ты только глазки открыла.
На стене семь веселых гномов, голых по пояс, в разноцветных шароварах и колпаках, приступили к утренней гимнастике. Чуть в стороне от них девочка в трико выполняла упражнения по системе Страдиссона. В комнате все ощутимей чувствовался запах соснового бора, утренней свежести, словно опушка леса, на которой девочка и гномы занимались зарядкой, действительно была в двух шагах. Откуда-то из-за разлапистых сосен хриплым метрономом отмеряла время кукушка, а в покрытой росой траве безалаберно, не в лад, стрекотали кузнечики.
Пола до боли закусила губу, отвернулась и, толкнув руками детские кровати, отослала их в противоположную стену, где постели пройдут обработку и вечером вернутся на свои места чистыми, выглаженными и заправленными.
Ларинда зевнула и, став на цыпочки, потянулась. Затем сразу же, без всякого перехода, выгнулась в мостик.
— А я не хочу с гномами, — капризно заявила Станка. — Я хочу, как Лалинда!
— Лалинда, Лалинда! — передразнила ее старшая сестра. Она прогнулась еще больше, облокотилась о пол и, мягко спружинив всем телом, перешла из мостика в стойку на руках. — Сперва «р» научись выговаривать.
Станка насупилась и, отвернувшись, принялась ковырять ногой травянистоподобный ворс. Пола вздохнула.
— Ну, что случилось, Станка? — спросила она. — Смотри, как Прошка весело зарядку делает!
Станка исподлобья глянула на гномов.
— А чего она длазнится!
Мать улыбнулась.
— Она просто забыла, что сама была такой, — мягко проговорила Пола, гладя Станку по голове. — И тоже не выговаривала «р». Только вот дразнить ее было некому.
Станка подняла голову и доверчиво посмотрела в глаза матери.
— А у нас в глуппе много лебят «эл» не могут говолить. А Статиша Томановски даже «ж» не говолит. — Станка выглянула из-за матери и сказала уже лично для Ларинды: — А я могу! Ж-жук! — и показала язык.
— Ты лучше «тридцать три» скажи.
— Ларинда! — строго одернула Пола старшую дочь. Ларинда, независимо тряхнув пышной челкой, принялась на месте крутить «колесо».
«Вот и выросла девочка, — грустно подумала Пола. — Почему-то мы, родители, замечаем это только тогда, когда что-то случается с нами самими, когда ломается привычный ритм жизни, и ты оказываешься не у дел, когда твое мироощущение становится с ног на голову, с глаз спадает пелена обыденности, а с плеч — привычный груз забот. Тогда ты, очутившись неожиданно для себя на обочине проложенной тобой жизненной колеи, имеешь возможность как бы со стороны посмотреть на себя и свою жизнь. И не просто посмотреть, а УВИДЕТЬ. Ты вдруг замечаешь, что у мужа на висках начинает пробиваться седина, а у самой в уголках глаз собрались не поддающиеся массажу морщинки. А дети начинают отмалчиваться при твоих назойливых расспросах, у них появляются какие-то свои тайны, свои интересы, формируется незримо для тебя и независимо от тебя своя жизнь. И тогда ты с болью и грустью осознаешь, что твоя опека им уже не нужна. Они выросли…»
Утренняя гимнастика закончилась, и гномы, выхватив из высокой травы полотенца, побежали к ручью умываться.
Пола хлопнула в ладоши.
— К вящей радости моих детей, грязнуль и неумывох, — объявила она, — умывание сегодня отменяется!
Станка радостно запрыгала, Ларинда же недоуменно посмотрела на мать.
— С сегодняшнего дня мы будем обтираться снегом, — продолжила Пола. — Поэтому всем надеть купальники и через пять минут быть в коридоре.

Пола заглянула в столовую, заказала завтрак, а затем зашла к себе в комнату, чтобы сбросить халат и надеть темные очки. И тут ее вызвали из Школьного городка.
— Да, — разрешила она, и в углу комнаты репродуцировался старший воспитатель.
— Здравствуйте, Пола.
— Здравствуйте.
— Простите, что беспокою так рано. Боялся позже не застать. Вы вчера забрали детей домой и не сообщили, когдг они вернутся в Школьный городок.
Пола горько усмехнулась.
— Боюсь, что и сейчас не смогу сказать… Они будут со мной до самого конца.
Старший воспитатель понимающе кивнул.
— Я надеюсь, они не много пропустят по программе?
— Нет, — покачал он головой. — Скорее всего они ничего не пропустят. В Школьном почти никого не осталось… Извините за беспокойство. До свидания. Передайте привет Иржи.
И тут выдержка покинула Полу.
— Иржи ушел вчера вечером, — сдавленно всхлипнула она. — Добровольцем.
В лице воспитателя что-то дрогнуло.
— Ничего, Пола, — мягко сказал он после некоторого молчания. — Будем надеяться, что все пройдет нормально. А мой привет Иржи все-таки не забудьте передать.
Пола, боясь снова сорваться, только молча кивнула, и воспитатель отключился. Она бесцельно прошлась по комнате, медленно снимая халат. Напросилась на соболезнование…
— Мама! — позвала Станка из коридора. — Мы уже готовы!
Пола провела рукой по лицу. Надо держаться. Надо, надо, надо… Она вздохнула и, так и забыв надеть очки, вышла в коридор.
— Готовы? — весело переспросила она. — Тогда вперед! Подхватила под мышки Станку, и они вместе с Лариндой выбежали на крыльцо. Здесь Пола нарочито неуклюже столкнулась с Лариндой, и все втроем полетели в сугроб. Поднялся визг, началась кутерьма.
— Ой, мамочка! Ой, мамочка! — только и взвизгивала от щекотки Станка, пока мать натирала ее теплым снегом. Затем они играли в снежки, и Поле досталось больше всех, потому что приходилось сражаться против двоих. Наконец, заметив, что дети утомились, она, будто в изнеможении, опустилась на колени.
— Сдаюсь, сдаюсь!
— Победа! — радостно прокричала Ларинда и, пожалев побежденную, запустила последний снежок в стену дома.
— Ула-а! — подхватила победный клич Станка и, подпрыгнув, повисла на матери. Они снова упали в сугроб, и тут Пола, словно невзначай, ущипнула ее за большой палец правой руки.
— Ой! — вскрикнула Станка и захныкала.
— Что? Что случилось? — забеспокоилась мать.
— Пальчику больно, — жалобно протянула Станка, рассматривая свой далеко оттопыренный палец.
— Бедненький пальчик! — Пола подула на него. — Ушибся?
— Это ты его удалила! — безапелляционно заявила Станка. Ларинда хохотнула, хотела что-то сказать, но Пола заговорщицки подмигнула ей, и она промолчала.
— Ты уж прости свою нерадивую мать, — проговорила Пола. — А пальчик твой мы сейчас полечим, и он перестанет болеть.
Она взяла Станку на руки и понесла в дом.
— Что ты будешь делать? — перестав хныкать, настороженно спросила Станка.
— Пальчик твой лечить, — спокойно объяснила мать, занося ее в столовую и ставя на ноги.
— А он уже не болит!
— Вот и хорошо, — пряча улыбку, проговорила Пола. — Но мы его на всякий случай все-таки полечим.
Станка начала было снова хныкать.
— Что ты, это совсем не больно!
Пола достала из аптечки ампулу с глюкойотом и принялась густо намазывать Станке ушибленный палец. Дочка завороженно смотрела на «лечение» полными слез глазами.
— Вот и все. Не больно было?
Станка замотала головой.
— Прекрасно. А теперь — в душевую! — приказала Пола и, повернув дочку за плечи, легонько подтолкнула ее в коридор. — Ларинда! — крикнула она. — Примите ионный душ, переоденьтесь и идите в столовую завтракать. Да, и помоги Станке одеться!
Пола проследила, пока за дочерьми затянулась перепонка ионного душа, и только тогда позволила себе расслабиться. С умыванием, кажется, покончено. Она провела ладонями. По плечам и поморщилась. Неприятное ощущение — словно тело натерто парафином. Снег-44 при растирании плавился под пальцами и тут же застывал на теле тонкой неприятной коркой. Придется все-таки подобное умывание отменить и обтираться мокрым полотенцем, пусть даже в ущерб своей суточной дозе.
Она прошла к себе в комнату, сняла купальник и прямо на голое тело натянула комбинезон из биотратта. Плотная серо-зеленая ткань складками повисла на ней, но постепенно стала сжиматься, облегая тело. Кожу стало легонько покалывать — биотратт приступил к переработке кожных выделений.
«Как жаль, — подумала Пола, — что биотратт не прошел полной экспериментальной проверки. Если бы детям было разрешено носить комбинезоны из биотратта, то проблема с умыванием отпала бы сама собой».
С трудом вычесав из волос парафиноподобный снег, она заглянула в зеркало и, найдя прическу удовлетворительной, вернулась в столовую, чтобы накрыть на стол.
— Копухи! — крикнула она в коридор, закончив сервировку. — Скоро вы там?
— А мы уже здесь! — закричала Станка, с громким топотом вбегая в столовую. — Чем ты нас будешь колмить?
— Тем, что на столе, — строго ответила мать, подсаживая ее на стул.
Вслед за Станкой в столовую вошла Ларинда, самостоятельно вырастила себе стул и молча села к столу.
— Ой, клубничка! — радостно залепетала Станка. Мать шлепнула ее по рукам.
— Вначале мы съедим кашу, а уже потом — клубнику. Станка было надулась, но тотчас ее внимание переключилось на другое. Она привстала со стульчика и пересчитала приборы на столе.
— А папа с нами завтлакать не будет? — разочарованно протянула она.
У Полы перехватило горло. Она попыталась ответить, лихорадочно придумывая что-то на ходу, но ее опередила Ларинда.
— Папа уехал в командировку, — четко разделяя слова, произнесла она, внимательно смотря на мать. — Его срочно вызвали ночью.
«Знает. — Кровь прихлынула к лицу Полы. Она опустила голову, чтобы не встречаться с понимающим, недетским взглядом старшей дочери. — Знает. Что ж, она уже взрослая…»
— А когда он велнется?
— Станка! — повысила голос Пола. — Ты есть сюда пришла или разговаривать? Ешь. Когда я ем, я глух и нем.
— А если…
— А если ты будешь разговаривать, то не получишь клубники.
Пола мельком глянула на Ларинду. Дочь по-прежнему смотрела на нее внимательным неподвижным взглядом. Мать взяла ложку, повертела ее в руках и снова положила на стол.
— Ешь, Ларинда, — тихо сказала она, безучастно наблюдая, как Станка обиженно ковыряет ложкой в тарелке.
Ели молча. Пола быстро проглотила завтрак, даже не почувствовав вкуса, и только затем отважилась снова посмотреть на дочерей. Ларинда уже доедала свою порцию — ела она машинально, глядя куда-то в сторону. Станка же по-прежнему ковырялась ложкой в каше.
— Станка! — строго сказала мать. — Ешь быстрее. А то мы с Лариндой начнем сейчас есть клубнику, и тебе ничего не достанется.
Станка встрепенулась.
— Я сейчас, ма! — выпалила она, отправляя в рот огромную ложку каши. И прошамкала набитым ртом: — Я быстло…
И в это время прозвучал сигнал вызова. Пола хотела сразу же дать разрешение, но что-то ее остановило.
— Кто? — неожиданно севшим голосом спросила она.
— Редьярд Шренинг. Лаборатория акватрансформации.
Пола вскочила и снова села: Лицо пошло красными пятнами.
— Сейчас!
Она сорвалась с места, отобрала у Станки ложку, ссадила ее со стула.
— Идите! Идите к себе в комнату. Ларинда, займи там Станку чем-нибудь.
— А клубника? — возмутилась Станка. — Мама, а как же клубника?
— Вот вам клубника, сахар, сметана, ложки, тарелки… — Пола рассовала в руки дочерей посуду. — Ну, идите же! — и вытолкала их в коридор.
Мгновение она стояла, прислонившись спиной к заблокированной двери, тяжело дыша.
— Да, — наконец разрешила она. В углу столовой появился высокий худощавый мужчина в биотраттовом комбинезоне. Сердце у Полы екнуло.
— Полина Бронт? — спросил он, смотря на нее усталыми воспаленными глазами. — Здравствуйте.
— Что с ним? — с трудом выдавила Пола. — Он… жив?
— Жив, — кивнул головой Шренинг. — И будет жить, — предупредил он следующий вопрос.
— Жив… — выдохнула Пола, и ее глаза затянула мутная пелена. Она шагнула вперед, ноги подкосились, и Пола буквально упала в выросшее под ней кресло.
— Жив…
По щекам побежали светлые слезы.
Шренинг отвел глаза в сторону.
— Извините, но я еще не все сказал.
Пола усиленно заморгала, пытаясь смахнуть слезы.
— Что? — переспросила она сведенными судорогой улыбки губами.
— Ваш муж будет жить, — повторил Шренинг. — Однако акватрансформация прошла не совсем успешно…
Сердце Полы остановилось.
— Он…
— Нет! — жестко оборвал Шренинг. — Клетки головного мозга не пострадали. Но акватрансформация некоторых внутренних органов, а также правой руки прошла не полностью. Мы, конечно, сделаем все возможное, чтобы поставить вашего мужа на ноги, но обязан предупредить: полной регенерацией организма мы сейчас заняться не можем. Не имеем права. И боюсь, что в ближайшие полгода взяться за его активное лечение мы не сможем.
Пола закрыла глаза и неожиданно улыбнулась.
— Это ничего, — прошептала она, чувствуя, как из-под закрытых век сочатся слезы. — Главное, что он жив…
Шренинг до боли закусил нижнюю губу. Как же это трудно, когда хочешь, можешь, но не имеешь права…
— Извините, — тихо проговорил он и отключился.
Пола ничего не слышала и не видела. Жив. Жив. Он — жив. И это главное.
Наконец она судорожно вздохнула и вытерла ладонями слезы с лица. И тут только заметила, что Шренинга в комнате уже нет. Она встала с кресла и ощутила, что мир вокруг стал светел и ясен, словно ее слезы омыли и обновили его. Легким шлепком она отослала обеденный стол на кухню, вышла в коридор и осторожно заглянула в детскую.
Ларинда сидела в кресле у окна, заложив ногу за ногу, и смотрела на вращающийся перед ней Черный Кокон. Еле слышно бубнил голос информатора. Станка же устроилась посреди комнаты прямо на полу. Перед ней стояла наполовину пустая тарелка, но она уже не обращала на ягоды внимания: нянчилась со своим обмазанным глюкойотом пальцем, как с любимой куклой.
— Бедненький мой, — причитала она, — удаленный… Пола прислонилась к косяку и, улыбаясь, засмотрелась на дочь. Но Станка недолго лелеяла свой палец. После довольно короткого соболезнования, высказанного в его адрес, она, нисколько не церемонясь, отправила его в рот. Так сказать, на лечение.
— Станка, — укоризненно проговорила мать, входя в комнату и стараясь сдержать улыбку. — Разве можно больной пальчик брать в рот? Идем-ка, я его забинтую.

4

Будильник мягкой лапой легонько похлопал Марту по щеке, но она только мотнула головой.
— Сейчас я проснусь, — сонно пробормотала она и тут же почувствовала, как будильник забрался ей лапой в нос и принялся щекотать.
— Ах ты!.. — Марта выскользнула из спальника, усиленно растирая переносицу, чтобы не чихнуть. — Всех разбудишь, шутник ты этакий! — пригрозила свистящим шепотом. — И кто тебя только программировал? Уши бы надрала!
Марта отключила будильник и спрятала его под спальник. Затем оглянулась — никого не разбудила? Кажется, нет. Все спали. Она осторожно собрала свою одежду и, приоткрыв полог палатки, выбралась наружу.
Было раннее утро. Корриатида еще не взошла, но снежное поле на востоке уже подернулось серебром. Марта запрокинула голову и невольно поморщилась. Предутренней звездной красоты не было. Только одинокая точка орбитального спутника «Шпигель» неторопливо рассекала серое землистое небо. Марта поежилась, бросила на снег свой комбинезон и приступила к утренней гимнастике. Немного размявшись, она забралась в душевую кабинку и минут пятнадцать с удовольствием плескалась под теплыми струями. Наконец с сожалением перекрыла воду, заменила водорегенерационные фильтры и, насухо вытершись, вышла. Уже одеваясь, она услышала, что в соседней палатке кто-то приглушенно разговаривает.
«Кому-то не спится», — удивленно подумала Марта. Она села на снег и, выкручивая волосы, невольно прислушалась.
— …А почему отсутствует связь с базой? — басил голос Казимира. — Ты же сам раза два перебирал передатчик и ничего не нашел. А передатчики на обоих «Мюнхгаузенах»? Ты не подсчитывал вероятность выхода из строя одновременно трех передатчиков?
Казимиру что-то ответили, но Марта ничего не услышала. Очевидно, говоривший сидел спиной к пологу палатки.
— Не надо сваливать на Друа! — повысил голос Казимир. — Конечно… — Здесь, очевидно, на него шикнули, и он продолжил тише: — Конечно, так проще, так можно все объяснить. Друа ставит эксперимент, и вот, пожалуйста, мы пятый день по его милости сидим без связи. Хорошо, пусть это будет эксперимент — я не больно-то силен в физике пространства. Но даже тех крох, что я знаю, достаточно, чтобы представить себе, какое количество энергии нужно затратить для изменения физики пространства всей системы!
Казимиру что-то ответили, и он снова взорвался:
— Как это при чем здесь вся система? Я звезд не вижу! В палатке зашевелились, словно кто-то устраивался поудобнее, и ее полог чуть приоткрылся.
— Во-первых, — услышала Марта спокойный голос Николы, — потише, все еще спят. Во-вторых, не будем гадать на кофейной гуще и приписывать Друа нереальные эксперименты с физикой пространства всей системы. Что произошло в действительности, мы пока не знаем, хотя предполагать можно многое. И, кстати, не в таких глобальных масштабах, как это делаешь ты. Почему бы, например, не предположить, что эксперимент, не обязательно по изменению физики пространства, касается только Снежаны? Ты ведь обратил внимание на проявившуюся странную дисперсию света Корриатиды и «Шпигеля»? Вполне возможно, что свет звезд просто размывается в атмосфере.
Марта непроизвольно бросила взгляд на восток и, ойкнув, вскочила с места. Корриатида, огромная и разбухшая, переливающаяся всеми цветами радуги, уже вставала из-за горизонта. В палатке снова загудел голос Казимира, но Марта, пересилив любопытство, оставила неприглядное занятие подслушивания и бегом бросилась к «дилижансу». До подъема нужно было успеть приготовить завтрак, проверить энергозаряд обоих «Мюнхгаузенов» и провести их ежедневный биотех-осмотр.
С завтраком Марта справилась быстро. Она выкатила из «дилижанса» видавшую виды походную кухню и ввела в нее программу комплексного завтрака — на составление оригинальной программы просто не было времени, да и качество нестандартных блюд, изготовляемых походной кухней, всегда оставляло желать лучшего.
Зато с «Мюнхгаузенами» пришлось повозиться. Биотехос-мотр представлял собой в общем-то несложную процедуру, но у первого «Мюнхгаузена» внезапно закапризничал блок терморегулировки обшивки и никак не хотел выходить на режим. Только после получаса работы Марте удалось отрегулировать настройку и свести расхождение с контрольными-показаниями тестера практически до минимума.
Закончив биотехосмотр, Марта выбралась из чрева «мюнхгаузена» и с удовольствием потянулась, разминая затекшую спину.
«Кажется, успела», — удовлетворенно подумала она, глядя на солнце.
По лагерю прокатился сигнал подъема, и сразу вслед за ним, неожиданно, так что Марта даже присела от акустического удара, загрохотала запись первого концерта Косташена.
«Ну, Кралек, — приходя в себя, усмехнулась Марта, — погоди у меня со своими шуточками!»
— Подъе-ом! — закричала она и, разбежавшись, со всего маху прыгнула на палатку, метя на то место, где имел обыкновение спать Кралек. В палатке кто-то сдавленно охнул, она прижала еще раз и отпрыгнула.
— Кому там делать нечего? — сиплым спросонья голосом загудел Кралек.
— Подъем! — снова весело закричала Марта и расхохоталась.
Полог палатки зашевелился, и из нее, скрючившись, держась руками за ребра, выбрался Кралек. Заспанный, с перекошенным лицом, в одних плавках. Он снова охнул и, присев, уперся ладонями в снег.
— Так и ребра поломать можно, — недовольно пробурчал он.
— Это через амортизационные переборки? — ехидно усмехнулась Марта. — Бедненький мой, какой же ты хиленький!
Кралек поднял голову и посмотрел на нее из-под спутанных, свисающих на лицо длинных волос.
— Ладно, — сказал он. — Посчитались за концерт. Один — один.
И тут же, сгребя растопыренными пальцами снег, неожиданно быстро метнул в ее сторону снежок. Марта ловко увернулась и, смеясь, отбежала за палатку.
— Месть, между прочим, — ехидно заметила она из-за укрытия, — есть порок человеческий. А месть мужчины женщине — порок вдвойне!
В первый момент Кралек хотел догнать ее и окунуть головой в сугроб, дабы воплотить в жизнь двойной человеческий порок, но пристыженное мужское рыцарство удержало его.
— Пусть будет два — один, — великодушно махнул он рукой и, сделав с разбегу несколько сальто, умчался в снежную пустыню, совершая свой ежеутренний трехкилометровый пробег.
Из палаток стали выбираться члены экспедиционного от-.ряда, и лагерь ожил, наполнившись утренним гамом. Последним из палатки вылез Казимир, невыспавшийся, с осунувшимся лицом и красными глазами. В отличие от всех, он уже был одет, и создалось впечатление, что спать он не ложился.
— Кто это у нас тонкий эстет, — недовольно буркнул он, жмурясь на солнце, и решительным шагом направился к «дилижансу». — Крутить по утрам серьезную крелофонику — просто кощунство, — бросил он, проходя мимо Марты.
Марта хмыкнула.
— С добрым утром! — сказала она в спину Казимира. Тот что-то пробормотал, кажется извиняющееся, и, забравшись в «дилижанс», отключил запись.
Марта поморщилась. Если ты не выспался и с утра не в духе, то не к чему срывать раздражение на окружающих.
Пока члены экспедиционного отряда занимались утренним моционом, Марта успела расстелить походный коврик, вырастила обеденный стол и принялась сервировать его. Она не успела полностью накрыть на стол, когда к ней, прыгая на одной ноге и пытаясь на ходу натянуть на себя комбинезон, приблизился Кралек.
— Что у нас сегодня на завтрак? — спросил он и, справившись наконец с комбинезоном, запустил пальцы в салатницу.
— Не хами! — ударила его по руке Марта. — Прямо ребенок маленький!
— Опять стандартный завтрак, — привередливо поморщился Кралек, облизывая пальцы.
— Зато съедобный, в отличие от твоего вчерашнего ужина! Подошедшие сзади Боруся и Никола обидно засмеялись.
— Да что вы понимаете в шашлыках с перцем! — оскорбление возвестил Кралек.
— В перце с шашлыками, — поправила Боруся, садясь в кресло. — По-моему, твой вчерашний ужин можно рассматривать только как диверсию или саботаж. Какое из этих двух определений тебе больше нравится для занесения в экспедиционный журнал?
— Саботаж, — вздохнул Кралек. — Саботаж экспедиционной партией гурманского ужина и искусства дневального.
— Садись, гурман, — хмыкнула Марта. — А то я сейчас не пущу тебя за общий стол, выращу отдельный и подам вчерашние шашлыки. Еще остались.
— Три — один, — мгновенно сориентировавшись, сдался Кралек и юркнул за стол. Все снова засмеялись.
— С добрым утром. — К столу подошла Наташа, на ходу встряхивая мокрыми волосами. — Что за смех?
Она быстро окинула взглядом стол, выхватила пальцами из тарелки сардинку и отправила ее в рот.
— Угу-м… Сегодня есть можно.
Затихший было смех вернулся гомерическим хохотом.
— И ты, Брут! — простонал Кралек.
Наташа передернула плечами, села за стол и принялась накладывать в свою тарелку жареный картофель.
Последним подошел Казимир. Он молча обошел стол и сел рядом с Николой. Так же молча подцепил вилкой лист салата и положил на тарелку.
— Только что пытался связаться с «червем», — мрачно буркнул он в сторону Николы. — Полное молчание. — Он раздраженно бросил вилку на стол.
Никола кивнул и отпил из стакана глоток томатного сока.
— Марта, — сказал он, — после завтрака запрограммируй те «землеройку» на поиски «червя» с приказом о возвращении. Да, и еще. Начинайте потихоньку свертывать лагерь. Сегодня последний полевой день — завтра возвращаемся на базу.
Марта недоуменно вскинула брови. Кралек что-то возмущенно промычал набитым ртом и через силу глотнул:
— Мы же только начали работы!
— Если до завтра связь не восстановится, — твердо сказал Никола, — возвращаемся.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — шумно вздохнула Боруся. — Плакали мои образцы под ледяным щитом. Кралек невнятно чертыхнулся.
— Что бы ни творилось на белом свете, — флегматично заметила Наташа, — все к лучшему.
Казимир одарил ее испепеляющим взглядом, но на Наташу это не произвело ровно никакого впечатления. Она демонстративно продолжала есть с тем же аппетитом.
— Может, это действительно эксперимент Друа? — с надеждой в голосе спросила Марта.
— При чем здесь Друа! — поморщившись, отмахнулся Казимир, но тут же, осекшись, удивленно посмотрел на Марту. Версии об эксперименте Друа за столом никто не высказывал.
Марта густо покраснела, низко наклонилась над тарелкой и стала быстро поглощать завтрак. Казимир невесело хмыкнул и отвел взгляд.
Окончание завтрака прошло вяло, в полном молчании. Казалось, вместе с завтраком пережевывается неудобоваримая новость о свертывании работ. Слышалось только редкое позвякивание вилок о псевдофарфор.
Первым закончил есть Никола. Он отодвинул тарелку, допил сок и легонько хлопнул ладонью по столу.
— Попрошу не расхолаживаться, — проговорил он, вытирая рот салфеткой. — Сегодня еще рабочий день.
Марта исподтишка окинула взглядом стол. Все уже поели, и только Казимир, так и не притронувшись, отодвинул свою порцию. В другой раз Марта заставила бы его съесть все, но сейчас промолчала и принялась убирать со стола.
— Запланированные на сегодня исследования придется отложить, — сказал Никола. Он подождал, пока Марта уберет, и продолжил: — Проведем общую экспресс-разведку, чтобы иметь ориентировочную картину для нашей дальнейшей работы.
— Тяп-ляп, — недовольно пробурчал Кралек.
— Повторяю, — повысил голос Никола, — для нашей дальнейшей работы. Будем надеяться, что это просто досадное недоразумение и самое большее через неделю мы сможем продолжить наши исследования.
— Надеяться… — поморщилась Боруся. — Собственно говоря, а что нам еще остается делать?
— Вот и хорошо. Полагаю вопрос решенным и дискуссию оконченной. Сегодня нам предстоит немало, поэтому наметим план работы. Казимир, создай, пожалуйста, карту.
Казимир молча кивнул и, помассировав пальцами набрякшие от бессонной ночи веки, откинулся на спинку кресла. Обеденный стол опал, врастая в походный, коврик, а на его месте объемно спроецировалась полупрозрачная толща ледяного щита.
— Та-ак… — протянул Никола, сильно наклонившись вперед. — Казик, пойдешь с Кралеком и Наташей на первом «Мюнхгаузене». Пройдете по штольне сюда, — он провел путь пальцем по карте, — затем свернете и прорежете вдоль каньона. В каньон не спускаться, каверны тоже обходить стороной. Здесь их на вашем пути три…
Марта возилась с походной кухней и слушала вполуха. Обидно. Практически вся работа пойдет насмарку. Но еще обиднее будет, если это действительно эксперимент Друа и по чьей-то халатности их просто не предупредили.
— Марта, — вдруг позвал Никола. — Что с «Мюнхгаузенами»?
— Практически все в порядке. В первом только немного барахлит блок терморегулировки.
— Опять… Какое расхождение по контрольным замерам?
— Чуть выше нормы. Пять-шесть градусов. Никола поморщился и кивнул головой.
— Отрегулируешь в ходовых условиях, — бросил он Казимиру и встал. — За работу. Марта, сними, пожалуйста, с шурфа защитный колпак.
Марта заправила в утилизатор последнюю порцию грязной посуды, быстро помыла руки и, открыв на борту «дилижанса» общий пульт управления шахтными работами, отключила защитное поле.
— Готово! — помахала она рукой.
— Счастливо оставаться! — крикнул Кралек, заращивая над собой фонарь «Мюнхгаузена». — Смотри, не обгори на солнышке!
«Мюнхгаузены» дрогнули, снялись с места, один за другим перевалили через бруствер серокристаллического фирна и нырнули в шурф. Несколько минут было тихо, затем в недрах ледяного щита глухо ухнуло, и из шурфа, подобно гейзеру, ударила гигантская струя ледяной пыли. Марта вновь включила защитное поле и стала наращивать высоту его воронки. Над лагерем вырос огромный туманно-серебристый смерч. Марта скрутила его в спираль и направила выброс в сторону от лагеря. Прикинув на глазок расстояние до выброса, она чуть дальше отодвинула его от лагеря и увеличила мощность силового поля до полного затухания рева смежного гейзера.
— Вот и все, — заключила она и заблокировала напряженность поля на стационарном режиме. Далеко на западе на снежную пустыню медленно опускалось серебристое марево.
Выбравшись из «дилижанса», Марта оценивающим взглядом окинула территорию лагеря и прицокнула языком. На сегодня работы для дневального выпало предостаточно.
Первым делом она разморозила «землеройку», ввела в нее программу и отправила по следу «червя». Получив задание, «землеройка» юлой закрутилась по территории лагеря, часто застывая на месте для подледной съемки. Однако со съемкой, по всей видимости, ничего не получалось, потому что она, вдруг недовольно заверещав, побежала по кругу, раскручивая огромную спираль. Наконец она наткнулась на рыхлый сугроб, оставленный «червем» на месте его внедрения в ледяной щит, и стремглав юркнула в него. С минуту снег в центре сугроба шевелился, проседая вглубь, затем все стихло. Тогда Марта стащила комбинезон и, оставшись в одном купальнике, принялась упаковывать в «дилижанс» экспедиционное снаряжение, разбросанное по всему лагерю.
Когда она закончила работу, на утоптанной площадке остались только две палатки и сиротливо скособоченная душевая кабинка. За это время Корриатида успела забраться почти в зенит, однако снежный гейзер из шурфа продолжал бить все с той же неослабевающей мощью. Обедать, очевидно, никто не собирался.
На всякий случай Марта заказала походной кухне «обед до востребования» и с полчаса бесцельно бродила по лагерю в надежде, что они все-таки вернутся. Но потом ее терпение лопнуло, она махнула рукой и, раздевшись донага, легла загорать прямо на теплый снег.
«Только бы черт никого не принес в лагерь», — подумала она, прикрывая глаза темными светофильтрами.

* * *

День восьмой 
ИНФОРМАЦИОННАЯ СВОДКА: 
На сегодняшний день сорок два добровольца прошли аква-трансформацию. Летальных исходов нет. 
На северо-востоке академгородка начато строительство оранжерей для выращивания акватрансформированных растений. Работы предполагается закончить в двухнедельный срок. 
Расконсервированные резервные синтезаторы дали первую партию белка на основе воды-44. 
До сих пор все попытки установления связи с орбитальной станцией «Шпигель» не достигли успеха. 
Для эвакуации персонала баз «Северный полюс» и «Юго-Восточный хребет» высланы бригады специального назначения. В задачу бригад входит демонтаж научного оборудования с целью увеличения жилой площади, полная герметизация баз и перевод их систем жизнеобеспечения на оборотные циклы. Переоборудованные базы предполагается предоставить для размещения школ-интернатов. 
Продолжаются поиски двух гляциологических партий, проводящих исследования на ледяном щите… 

5

— Послушайте, Ретдис, — жестко проговорил Красов. — Идут уже четвертые сутки, как пятнадцать человек под вашим руководством толкут воду в ступе. Вы что, думаете, этим можно заниматься до скончания века? Мне нужна связь со «Шпигелем»!
Ретдис с силой сжал подлокотники кресла и выпрямился. На побледневшем лице выступили веснушки.
— А вы пробовали научить кота ездить на велосипеде? — играя желваками, процедил он.
— Отправьте свой велосипед коту под хвост! Вы же специалист высшей квалификации по межпространственной связи! Это ваша работа, ваше второе «я»! Или, быть может, это не соответствует действительности?
— В настоящий момент все мои знания по этому вопросу следует отправить все тому же коту под тот же хвост. В условиях искривленного пространства мне не приходилось работать.
— Искривленное пространство, — поморщился Кратов. — Никому не приходилось работать в его условиях. Но ведь голова на плечах у вас есть? Которую, кстати, я до сих пор считал светлой!
— Именно благодаря ей я и убедился, что все современные методы связи в данной ситуации непригодны. Кратов перевел дух и внезапно улыбнулся.
— Ретдис, вы не находите, что наш разговор стал похож на дуэль? Причем довольно ожесточенную? Ретдис молча отвел взгляд в сторону.
— Кажется, это моя вина, — продолжил Кратов, — и я приношу вам свои извинения.
В ответ последовал сдержанный кивок.
— Чем сейчас занимаются ваши люди?
— Думают.
— Что ж, — согласился Кратов, — тоже работа.
— Я не могу заставить их биться головой о стенку.
— Да-а, — протянул Кратов и кисло поморщился. — С вами не соскучишься. Может быть, мы все-таки отложим шпаги в сторону?
Ретдис посмотрел на Кратова тяжелым, но открытым взглядом.
— Тогда давайте говорить по существу.
— Договорились, — кивнул Кратов. — Итак, как я понял из нашего разговора, все известные способы связи не годятся?
— Современные. Современные способы связи. Известных же способов существует необъятное множество, даже если исключить из их числа такие, как там-там, пневмопочта и им подобные.
— Известные… — Кратов зажмурился и принялся усиленно растирать виски. За прошедшую неделю ему приходилось спать не более двух-трех часов в сутки. — Кстати, а почему вы рассматриваете только современные способы связи?
— Мы исходим не столько из своих возможностей, сколько из возможностей «Шпигеля», а они более ограниченны, чем наши.
— Послушайте, Ретдис, — задумчиво проговорил Кратов, — если не ошибаюсь, то на «Шпигеле» есть прекрасная оптическая аппаратура, разрешающая способность которой в принципе может позволить любоваться порами на наших носах…
Ретдис покачал головой.
— Уже пробовали?
— Теоретически. К сожалению, проявившаяся в условиях искривленного пространства дисперсия света настолько чудовищна, что нам пришлось бы рисовать буквы высотой в сотни метров.
— Так в чем дело? Разве у нас нет подходящей площади? Пишите на снегу!
— Боюсь, что время упущено. Прошло восемь дней. Они вряд ли рассматривают нас в оптику. Впрочем, если мы даже не найдем способа связи, надеюсь, что они сами догадаются спуститься на Снежану в разведывательной шлюпке.
Кратов остолбенел. На мгновение он потерял дар речи, но тут же взорвался:
— Да вы что, так до сих пор и не поняли, что ваша группа для того и создана, чтобы этого как раз и не допустить? Шлюпка может совершить только один рейс: сюда и обратно. Других кораблей у нас нет, и горючего тоже. И если они прилетят до того, как мы найдем способ связаться с ними, то только для выяснения сложившейся ситуации. И очень мало надежды, что спустятся они всем экипажем. Тем самым оставшиеся на станции займут места, предназначенные для детей. Теперь вы понимаете, почему нам так нужна связь?
Лицо Ретдиса посерело, на верхней губе выступили капельки пота.
— Понятно, — с трудом сказал он. — Диктуйте, что писать.
— Напишите на снегу следующее: «Категорически Запрещается использовать шлюпку. Освободить от научной аппаратуры все помещения станции. Все системы жизнеобеспечения перевести на оборотные циклы. В первую очередь — баланс воды». Текст сократите до минимума, чтобы меньше было писать, — на это уйдет много времени. Но запрет на шлюпку в первую очередь. Все ясно?
— Да, — кивнул Ретдис. Он достал из кармана дешифратор и немного повозился с ним. — Значит, так: «Шпигелю». Шлюпку не использовать. Зациклить системы жизнеобеспечения. Научную аппаратуру — за борт».
— Поймут? — засомневался Кратов.
— Потом можно написать более подробно.
— Хорошо. Действуйте.
— До свидания.
— Удачи, — пожелал Кратов. — Связь окончена.
Ретдис вместе с креслом подернулся молочной пеленой и исчез. На его месте в воздухе остался висеть маленький белый шарик информатора.
— Связь с Торстайном, — бросил Кратов в пустоту кабинета. Он хрустнул пальцами, встал из кресла и принялся расхаживать по комнате, разминая затекшую спину.
Шарик информатора быстро завращался в воздухе, разбрасывая в стороны мелкие искры. Прошла минута, две — связи не было.
— Информационный центр, — повысил голос Кратов, — почему нет связи с Торстайном?
Шарик информатора пыхнул искрами. На миг в кабинете появилось размытое изображение каких-то неясных конструкций и сейчас же пропало.
— В данный момент Торстайн находится на строительстве оранжерей, — сообщил бесцветный голос. — Связь с ним по техническим причинам установить не удается.
«По техническим причинам! — хмыкнул Кратов. — Впрочем, может быть, это самая верная формулировка…»
— Когда намечено окончить прокладку коммуникаций на строительство?
— В ближайшие два-три дня.
— Спасибо. Когда Торстайн появится на территории академгородка, свяжите его со мной. Конец.
Кратов снова опустился в кресло и заказал чашку кофе. Однако выдвинувшийся было из стены столик бара застыл на месте.
— В чем дело? — удивился Кратов. — Чашечку кофе. Столик запульсировал красным светом. Кратов чертыхнулся. Кажется, инспекция охраны здоровья подобралась к нему вплотную.
— Иди сюда, — приказал он столику.
Столик медленно подкатился. Кратов откинул верхнюю крышку, ухватился за нее одной рукой, а другой залез внутрь столика. Столик дернулся, но вырваться не смог.
— Нельзя! Нельзя! Нельзя! — заверещал он.
Кратов нащупал пломбу санитарного контроля и с силой рванул.
— Нель… — захлебнулся столик и затих. Красный свет медленно погас.
— Чашечку кофе, — вновь попросил Кратов, закрывая верхнюю крышку.
Столик мигнул зеленым светом и принялся за работу. Пока готовился кофе, Кратов вызвал лабораторию Шренинга.
— Связь заблокирована, — мгновенно ответил информационный центр. Кратов понимающе вздохнул. В общем, правильно. Он представил, сколько родственников и просто знакомых тех, кто прошел акватрансформацию, пытаются сейчас связаться с лабораторией Шренинга.
— Разблокируйте от моего имени, — сказал он. — Впрочем, если Шренинг занят, тогда аннулируйте заказ.
В этот момент верхняя крышка бара откинулась и из его чрева выплыла на подносе чашка кофе. Кратов осторожно снял ее, подул и отхлебнул. И от удовольствия зажмурил глаза — запретный плод всегда сладок…
— А вот этого, Алек, я бы вам делать не советовал, — сказал кто-то в комнате.
Кратов продолжал улыбаться.
— Не отнимайте у старика последнюю радость, — сказал он. Затем отхлебнул глоток и открыл глаза.
Посреди кабинета в серебристо-зеленом халате стоял Шренинг. Как всегда, аккуратный, подтянутый и строгий.
— Здравствуйте, Ред, — проговорил Кратов, ставя чашку на стол. — Не помешал?
— Здравствуйте. Если бы помешали, я бы просто не ответил.
— А я бы и не настаивал, — улыбнулся Кратов. Он кивнул, в сторону бара: — Твои штучки?
— Мои. — Рядом со Шренингом появилась Анна. В таком же серебристо-зеленом халате и такая же строгая и аккуратная. — Здравствуйте. Я категорически запрещаю вам не только пить кофе, но и принимать тонизаторы.
Кратов хмыкнул и прищурившись посмотрел на Анну.
— И не надо смотреть на меня, как на девочку!
— Здравствуй, Аннушка! Не дуйся, пожалуйста, на старика, который просто любуется тобой, твоей красотой и молодостью и ничего не может возразить. Но и послушаться тоже. Поэтому, прошу тебя, сделай вид, что ты ничего не замечаешь.
— В таком случае мне придется настаивать на вашей эвакуации вместе со школами-интернатами.
— Ну вот, — поморщился Кратов, — напросился на комплимент. Что старый, что малый… Неужели я так плохо выгляжу?
— Ради бога, не утрируйте. После приема любого стимулятора организм человека перестает соответствовать его статусграмме и в течение минимум трех суток является непригодным для акватрансформации. Вы же за последнее время приняли такую дозу стимуляторов и тонизаторов, что для восстановления вашей статусграммы потребуется, очевидно, около месяца.
— Спасибо за информацию, — кивнул Кратов. — Я думаю, мы позже вернемся к этому вопросу. Как у вас обстоят дела? Анна отвернулась.
— Мне бы хотелось, чтобы этот. вопрос был исчерпан, — бросила она через плечо.
Шренинг сложил на груди руки и исподлобья посмотрел на Кратова.
— Когда Ученый Совет обсуждал вопрос об акватранс-формации, я гарантировал, что летальных исходов не будет. В противном случае я бы отказался. Я не экспериментирую на людях.
— Надо понимать, что все идет хорошо?
— Иначе у меня не было бы времени разговаривать с вами.
— Ясно… — протянул Кратов. — Послушай, Ред, то ли я чего-то не понимаю, то ли здесь какая-то неувязка. О каких гарантиях ты говоришь, если у тебя на крысах только восьмидесятипроцентная воспроизводимость?
Шренинг пожал плечами.
— Эти данные характеризуют результаты всех экспериментов, в том числе и в экстремальных условиях, когда об объекте ничего не известно. При наличии же статусграммы и соответствии ей объекта я могу гарантировать практически полную акватрансформацию.
В этот момент сбоку от Шренинга появился мигающий шарик информатора.
— На связи Торстаин, — сообщил информационный центр.
— Пусть подождет, — отмахнулся Кратов. — Что означает: «практически полную»?
— То, что я не господь бог, — резко ответил Шренинг. Лицо его окаменело, глаза превратились в щели, рот стал напоминать хирургический разрез. — Как и всякая копия, статусграмма не может дать абсолютно точной картины человеческого организма. Отклонения возможны и будут. И регенерацией я смогу заняться только в исключительных случаях!
— Под отклонениями ты подразумеваешь…
— Неполную акватрансформацию!
— Увечья… — пробормотал Кратов. — А если эта самая неполная акватрансформация коснется мозга?
— Всякая церебростатусграмма на три порядка выше общей статусграммы человеческого организма. Здесь гарантия стопроцентная.
— А что вам мешает достигнуть такой же точности в снятии общей статусграммы?
Губы Шренияга дрогнули в подобии горькой усмешки.
— Когда Комитет статуса человека разрабатывал методики снятия статусграммы, он не предполагал, что их будут использовать для подобных целей. Наоборот, у Комитета была абсолютно противоположная цель — человек в любых условиях должен оставаться человеком. В физиологическом смысле. И пределы точности функциональных групп статусграммы основаны именно на этом определении. Кратов покачал головой.
— Тогда что тебе лично мешает достигнуть той же точности снятия статусграмм?
— Мне? — Шренинг вскинул брови. — В принципе, мы можем достигнуть такой же точности. Но акватрансформация, как и сличение личности в Комитете статуса человека, проводится по трем статусграммам. А они, как известно, снимаются не ранее чем через год.
— Это-то мне известно, — вздохнул Кратов. — А если…
— Послушайте, Кратов! — взорвался Шренинг. — Неужели вы думаете, что мы не продумали все возможные «а если»? Мы делаем все, что в наших силах. И не только чтобы свести риск к минимуму, но и сохранить личность и здоровье каждого человека в неприкосновенности.
— Хорошо, — кивнул Кратов. — Спасибо за разъяснения. До свидания. Успеха вам!
— Спасибо, — буркнул Шренинг и отключился. Кратов устало откинулся в кресле. Хоть минуту бы передохнуть — слишком уж неблагодарная работа быть координатором. Мало того, что мешаешь людям работать, попусту тревожишь их, нервируешь, так еще и в собственных глазах выглядишь дураком…
— Связь с Торстайном, — пересиливая себя, проговорил он.
Посреди комнаты проявился грузный человек в туго обтягивающем его комбинезоне. Вольно раскинувшись в кресле, он аппетитно ел огромный протобан, лоскутьями отворачивая мягкую кожуру. Увидев Кратова, он ничуть не смутился.
— Привет! — помахал он Кратову половинкой протобана. — Твой канал был занят, и я решил пока перекусить.
— Приятного аппетита, — сказал Кратов. — Здравствуй. Тебя когда-нибудь можно будет застать не за трапезой?
Торстайн с хрустом откусил.
— Первое время после акватрансформации, — проговорил он набитым ртом.. — Знаешь, у меня уже сейчас вид белка-44 вызывает спазмы в желудке.
— Наконец-то ты похудеешь, — саркастически заметил
Кратов.
— Может быть, может быть… — Торстайн доел протобан и бросил кожуру в утилизатор. — Но я надеюсь, что уже через месяц оранжерея начнет давать продукцию. Кстати, зачем я тебе понадобился?
— А по-твоему, зачем ты можешь понадобиться координатору работ?
Торстайн высоко вскинул брови и рассмеялся.
— Так Совет все-таки назначил тебя координатором? Не завидую!
— Я тоже.
— Тебе еще никто не посылал куда подальше, чтобы не мешал работать?
— И не единожды. Только в более мягкой форме.
— А чего ты хотел? Так и должно быть. Всякому человеку неприятно, когда вмешиваются в его работу. Особенно если вмешивающийся человек знает эту работу только в общих чертах, а требует отчета по всей форме, да еще и поторапливает. Чувствую, что и мне ты сейчас предложишь сократить сроки ввода в строй комплекса оранжерей. И у меня это, естественно, вызовет раздражение. Потому что строительство идет в самом высоком темпе, техника работает на износ и ускорить работы я никак не могу.
Кратов поморщился.
— Давай обойдемся без психоанализа моей деятельности.
Торстайн хотел что-то сказать, открыл было рот и вдруг расхохотался.
— Вот-вот. Приблизительно то же думают и твои подчиненные!
И в этот момент информатор запульсировал багровым огнем экстренного вызова.
— Извини, — встрепенулся Кратов. — Мы с тобой еще продолжим разговор.
Торстайн понимающе кивнул и отключился. На его меств тотчас возник Ретдис. Он был крайне возбужден, рыжие волосы взлохмачены.
— Есть связь? — понял Кратов.
— Да!
— Каким образом?
Ретдис неожиданно смутился и покраснел.
— Световыми вспышками, — выдавил он из себя, пряча глаза. — Мы заметили их, когда «Шпигель» проходил над академгородком.
Словно груз упал с плеч Кратова. Есть связь. И настолько просто, что и ребенок смог бы додуматься… Действительно, когда закопаешься в глубь проблемы, не видно решения, лежащего на поверхности.
— Что они передают?
Ретдис растерянно заморгал.
— Не знаю… Мы еще не расшифровали. Я сразу к вам…
— Хорошо, — кивнул Кратов. — Как расшифруете — доложите. А когда установите двухстороннюю связь, передайте мой приказ, который я вам уже диктовал. Впрочем, зафиксируйте его в официальном виде: «Начальнику астрофизической орбитальной станции «Шпигель» Гржецу Сильверу. Приказ. Срочным порядком демонтируйте всю научную аппаратуру и освободите от нее все помещения станции. Все системы жизнеобеспечения переведите на оборотные циклы. В первую очередь — стрбгий баланс воды. Персоналу станции подготовиться к эвакуации. До поступления соответствующего приказа категорически запрещается использовать шлюпку. Время вступления приказа в силу: по получении. Директор академгородка ЦКИ (филиал) на Снежане Алек Кратов». Конец.
— Теперь передадим, — заверил Ретдис. Он выключил фиксатор и спрятал его в карман.
— У них, естественно, появятся вопросы, — продолжил Кратов. — Я надеюсь, что вы сами сможете снабдить их соответствующей информацией. В затруднительных случаях обращайтесь прямо ко мне. О результатах связи доложите на Совете.
— Хорошо. У вас все?
— Все. Успехов вам.
— Спасибо, — поблагодарил Ретдис и отключился.
Кратов облегченно откинулся на спинку кресла. Со «Шпигелем», кажется, все ясно. Теперь остались мелочи. Несколько мгновений он полежал в кресле, затем опять заставил себя подняться.
— Связь с Торстайном, — проговорил он.
— Ты извини, что нас прервали, — сказал он, когда Торстайн снова появился у него в кабинете. — Продолжим наш разговор…

6

Ярек Томановски проснулся от неприятного чувства в желудке. Все вокруг качалось, болела голова, его подташни-вало. В первый момент он не мог понять, где находится. Затем вспомнил. Превозмогая головокружение, он выбрался из амортизационного кокона и ступил на уходящий из-под ног пол. Его замутило еще сильнее. Непослушными пальцами Ярек нашел в нагрудном кармане ампулу тоникамида и проглотил. Сознание начало постепенно проясняться. Вот уж не мог себе представить, что его может укачать. Он встряхнулся, сделал несколько приседаний. В висках застучало, он стал понемногу приходить в себя.
В бытовом отсеке «махаона» осязаемым душным одеялом висели полумрак и тишина. Мыдза и Гарвен спали в своих коконах, еще три кокона пустовали. Под слабо светящимся ночником на столике стоял обед на одного человека. Ярек только покосился на него — один вид обеда вызывал тяжесть в желудке — и принялся быстро одеваться. Одевшись, он все же пересилил себя, налил стакан томатного сока, густо посолил и выпил. Затем тихонько, чтобы никого не разбудить, открыл дверь и вышел.
В рубке было светло и просторно. Прозрачный пол создавал иллюзию, что ты ступил просто в воздух и сейчас рухнешь со стометровой высоты в проплывающие под тобой снежные барханы.
— С добрым утром, — ехидно приветствовал его Сунита. — Что это мы такие зеленые? Нас никак укачало?
Ярек кисло поморщился, буркнул что-то в ответ и прошагал к Сингурцу, сидевшему в кресле пилота.
— Как дела? — спросил он, остановившись за спинкой кресла.
Сингурц обернулся.
— Нормально, — сказал он, вставая с кресла и освобождая место. — Ни тебе восходящих потоков, ни нисходящих. Ни вихревых. Чудо, а не атмосфера. Даже скучно. — Он потянулся и зевнул. — Садись.
Ярек молча кивнул и сел в кресло.
— Иди отдыхай, — сказал Сингурцу Ноали. — Возможно, ночью будет вахта.
— А! — отмахнулся Сингурц. — При такой погоде мы еще к вечеру будем на базе.
— Если мы идем верным курсом.
— Да, если мы идем верным курсом, — согласился Сингурц и направился к бытовому отсеку. — Спокойной вахты!
— Там на столе обед, — бросил через плечо Ярек. — Поешь.
— Спасибо, — поблагодарил. Сингурц, закрывая за собой дверь.
— Почему не разбудили? — недовольно буркнул Ярек.
— Вы так сладко спали-с! — прыснул Сунита.
— Прими тоникамид, — посоветовал Ноали.
— Спасибо, уже, — ответил Ярек, внимательно вглядываясь в панорамный экран заднего обзора.
Сзади, с интервалом в двести метров, мерно покачиваясь в автономном режиме, шли еще два «махаона». Последний через каждые пять километров отстреливал в вершины барханов вешки для разметки пути. Обычно «махаоны» совершали свои рейды между академгородком и базами «Северный полюс» и «Юго-Восточный хребет», перевозя грузы и людей, в автоматическом режиме по пеленгу. Но сейчас это стало невозможно. Любая связь, кроме кабельной, не работала, и даже обыкновенный компас в свернутом пространстве не хотел ничего показывать. Когда же стали готовить бригады специального назначения для демонтажа станций и. их переоборудования под школы-интернаты, то обрисовалась весьма плачевная ситуация. Картографическая съемка снежанской поверхности в свое время была отправлена на Землю, а ее копия, записанная почему-то лазерным способом в магнитном объеме, а не в обычной кристаллозаписи, не выводилась из памяти информатория все по той же причине, по которой отсутствовала и связь. Такое безгранично-беспечное доверие к биоэлектронной технике привело к тому, что никто и приблизительно не знал не то что расстояния до станций, но даже в какой стороне они находятся. Говорят, что Кратова, когда он об этом узнал, чуть не хватил удар. Он грозился разогнать всю картографическую группу, но оказалось, что ее на Сне-жане вообще нет. Съемку производили студенты Картографической службы, которые, сделав разметку академгородка и баз, отбыли на Землю, забрав с собой все материалы для оформления курсовых работ. И теперь путь к базам приходилось прокладывать заново, из-за отсутствия связи наобум, оставляя на своем пути вешки.
— Да, так, кстати, об анекдотах, — продолжил Сунита прерванный сменой вахты разговор. — Года три назад вольный бард Юрата Барвит провел на Снежане оригинальное исследование по возникновению и распространению анекдотов…
— Тот самый? — удивленно спросил Ноали. — Провозгласивший себя вдохновителем течения нового романтизма?
— Не знаю. Наверное. Я в поэзии не очень-то силен. Где он сейчас, что с ним и почему он задержался у нас тогда на полгода, я тоже не знаю. Может быть, он искал здесь вдохновение, а может, просто не успел к отбытию транспорта и ему пришлось ждать следующего рейса. Впрочем, это неважно.
Главное, что он остался.
Ярек уменьшил экран заднего обзора, затем легонько попробовал крылья «махаона». Огромная тень на снежной равнине послушно ушла в сторону и вернулась на свое место.
— О! Наш пилот, кажется, начинает приходить в себя! — послышалось сзади.
Ярек развернул кресло, чтобы видеть и рубку, и обзорные экраны.
— Сколько уже прошли?
— Восемь тысяч, — ответил Ноали. Ярек присвистнул.
— Хорошо идем. Если курс верен, часа через три будем над базой… Так что там насчет анекдотов?
— Ах да! — воскликнул Сунита. — Итак, я остановился на том, что Юрата Барвит остался на Снежане наедине со своим вдохновением. Я так думаю, что именно оно, впрочем, может быть, наоборот — его отсутствие, натолкнуло Юрату на подобное исследование. Как раз в тот момент Друа проводил какой-то тонкий эксперимент и затребовал от Совета наложения вето на Д-связь, так как возмущения, возникающие при проколе пространства Д-посылкой, мешали ему; «Добро» он получил, и наступили три месяца Большого снежанского молчания.
— По-моему, речь шла об анекдотах, — заметил Ярек.
— Я как раз к этому и подхожу, — кивнул Сунита. — Итак, как я уже сказал, наступило Большое снежанское молчание, которое для намеченного Юратой исследования оказалось прямо-таки на руку. Он исходил из тривиального соображения, что анекдоты знают все, а конкретных авторов — никто. Население в ту пору на Снежане было маленьким, тысяч пять, своего рода замкнутый мирок, на три месяца оторванный от остального мира. И тем не менее в этом замкнутом мирке появлялись анекдоты. Заинтригованный безымянным народным творчеством, Юрата и предпринял поиски таинственных авторов. И начал методический опрос: кто, от кого и когда услышал новый анекдот. Вначале цепочка его расследования оканчивалась экипажем последнего транспорта или связистами, ссылавшимися на разговоры с другими внепланетными станциями. Однако со временем, по мере отдаления момента отбытия транспорта со Снежаны и последнего сеанса связи, цепочка все чаще стала замыкаться сама на себя.
'Причем, чем Юрата был несколько обескуражен, она иногда замыкалась на нем самом. Тогда Юрата прекратил всякое посредничество в передаче анекдотов, и тут случилось невообразимое. Последние в цепочке все чаше стали утверждать, что впервые анекдот услышали именно от него, а с датами стал твориться такой бедлам, что Юрата в отчаянии вынужден был забросить свои опросы. К счастью, к этому моменту на Сне-жану прибыл транспорт с водой, и Юрата поспешно ретировался. По его же выражению — пока еще не успел сойти с ума.
— Ну а мораль? — спросил Ярек.
— Мораль?
— Выводы, если тебе так больше нравится.
— Ты, как всегда, забегаешь вперед, — сказал Сунита. — Я ведь еще не закончил. Где-то через полгода после этого в «Литературном вестнике» появилась статья Юраты Барвита под несколько пространным названием: «Некоторые соображения по вопросу возникновения юмористических форм народного творчества». В ней, пытаясь хоть как-то объяснить результаты своего исследования, Юрата, здесь надо отдать ему должное, иронизируя над собой, ссылается на вмешательство — ни много, ни мало — чуждого разума.
— Да… — протянул Ноали. — Не ново и даже более. Старо!
— У тебя есть свои соображения на этот счет? — усмехнулся Сунита.
Ноали пожал плечами.
— Не совсем мои, но есть.
— Ну-ну?
— Хорошо. Вот, пожалуйста, анекдот. Экспромтом, правда. Три студента штурманского факультета защищают курсовую работу по звездной картографии. «Нами исследована звездная система такая-то, имеющая одну планету. Параметры звезды такие-то, параметры планеты такие-то». Председатель комиссии спрашивает: «Планета, обнаруженная вами, соответствует стандарту Грейера-Моисеева. Согласно положению, вы имеете право дать звезде под номером таким-то и ее планете имена собственные. Какие имена вы им дали и, если возможно, объясните почему?» Студенты и отвечают:
«Планету, ввиду того, что она покрыта глубоким слоем снега, мы назвали Снежана. А звезду, по обычаю, именем древней богини — Корриатида».
Ноали умолк и насмешливым взглядом обвел слушателей..
— Гм… Все? — недоверчиво спросил Сунита.
— Все.
— А… где же смеяться? Ноали рассмеялся.
— Я ведь предупреждал, что это экспромт. Не было такой богини — Корриатиды. Были кариатиды, вторая буква «а», одно «р» — жрицы храма Артемиды. Позднее так стали называть скульптурные изображения стоящих женщин, поддерживающих, подобно атлантам, своды зданий. Анекдот, конечно, никудышный, но на его примере я просто хотел показать, что у анекдотов нет авторов. Есть просто курьезные обстоятельства, которые, передаваясь из уст в уста, обтачиваются до анекдотов. Кстати, из-за этой ошибки бедным студентам с трудом засчитали курсовую работу.
— Да, — прицокнул языком Ярек. — Был у меня почти аналогичный случай… — Он мельком глянул на экраны и осекся. На экране заднего обзора, медленно удаляясь, уплывал за горизонт купол базы.
— Так сколько у нас по расчетам до базы? — прищурившись, спросил он у Ноали.
— Около одиннадцати тысяч.
— А прошли?
— Почти девять.
— Какие точные данные, — сквозь зубы процедил Ярек. Он резко повернулся вместе с креслом и заложил «махаон» в крутой вираж.
— Что ты делаешь?! — только успел крикнуть Сунита, как его выбросило из кресла. Противоположная стена рубки, самортизировав, мягко приняла его.
— Что делаю? — зло переспросил Ярек и включил круговой обзор. — Не хочу стать поводом для очередного анекдота.
Посмотри налево.
«Махаон», круто накренившись, разворачивался, и по левому борту медленно перемещалось изображение базы.
— Не знаю, как ты, — прогнусавил Сунита, смотря за перемещением базы, — а я уже, кажется, стал этим пово-, дом. — Сидя на полу, он сморкался кровью. — Это же надо, в абсолютно мягкой кабине умудриться расквасить себе нос!
— Как же это ты? — сочувственно спросил Ноали.
— А вот так. Собственным коленом. Лопнула перепонка двери бытового отсека, и оттуда вывалилась троица полуголых людей.
— Что случилось? — сиплым спросонья голосом пробасил Мыдза. — Приехали?
— Приплыли. — Ноали недовольно окинул их взглядом.. — Оденьтесь. Нас встречают.
Сверху хорошо было видно группу людей, стоявших на снегу возле купола базы и размахивающих руками. Первая вахта переглянулась между собой и весело рассмеялась. Похлопывая друг друга по спинам, они полезли назад в бытовой отсек. Гарвен, шедший последним, оглянулся и, заметив сидящего на полу Суниту, удивленно остановился.
— Что с тобой?
— Это у меня от избытка чувств, — прогнусавил Сунита, зажимая пальцами нос. — Понимаешь, разные люди по-разному выражают свой восторг. Одни, например, скачут голыми, а другие предпочитают разбивать себе носы.
— Может, помочь?
— Спасибо. Я уже.
Гарвен хмыкнул.
— Тогда желаю дальнейшего успеха в твоем предприятии, — сказал он, заращивая за собой перепонку двери. — Голову запрокинь!
Ярек посадил «махаон» метрах в ста от людей, стоящих на снегу. Сзади, почти с тем же интервалом, мягко сели беспилотные «махаоны».
— Пойди умойся, — сказал Ноали Суните, открывая фонарь «махаона». — А то о тебе действительно будут ходить анекдоты.
К «махаону» бежали люди. Ноали спрыгнул на снег, за ним последовал Ярек. Они так и остались стоять, поджидая встречающих.
Ярек удовлетворенно похлопал ладонью по борту «махаона». Огромные крылья, слабо вибрируя, медленно опускались. Хорошая машина. Ему вдруг стало жаль ее. Все биомашины были обречены. Если, конечно, Шренинг не изыщет возможности акватрансформации их биосистем.
Первым подбежал высокий мужчина в голубом биотратто-вом комбинезоне с нашивками начальника базы на рукаве.
— Наконец-то! — запыхавшись, выдохнул он. — Сидим больше недели без связи… Что у вас там случилось? Ноали молчал. Трудно было так сразу сказать правду.
— Что-нибудь серьезное?
— Да, — наконец глухо сказал он. — Вся система Корриатиды находится в Черном Коконе.
По лицам персонала станции Ноали понял, что им это ничего не говорило.
— Это означает, — продолжил он, — что мы, возможно, на всю жизнь отрезаны от мира. Это также означает, что Снежана осталась без обыкновенной воды…
Взгляд человека в голубом комбинезоне вдруг скользнул за спину Ноали.
— Простите, — перебил он. — Это все?
Ноали обернулся. Позади него стояла демонтажная бригада спецназначения в полном составе.
— Да, все.
— Вчера утром мы отправили в академгородок «попрыгунчик». Вы не встретились с ним?
— Нет. — Лицо Ноали помрачнело. — Ярек, — попросил он, — проверь-ка аэросъемку.
Ярек молча кивнул и полез в «махаон». Поскольку вся биокомпьютерная техника в свернутом пространстве Черного Кокона несла откровенную чушь, пришлось вернуться к дедовским методам — аэросъемке. Она велась на протяжении всего полета, чтобы легче было найти обратный путь. Ярек репродуцировал малый экран и стал быстро прокручивать съемку в обратном направлении. Примерно в полутора тысячах километров от базы он увидел то, что искал. Он прокрутил съемку еще немного и включил прямое воспроизведение.
Под «махаоном» медленно проплывали снежные барханы, и тут из-за одного из них, прямо по курсу, выпрыгнул «попрыгунчик» и застыл на вершине. Из него выскочили люди и замахали руками. А «махаон», беспристрастно скользнув по ним тенью, поплыл дальше. В довершение всего замыкающая машина выстрелила вешку-маяк и чуть было не попала в «попрыгунчик».
— Да… — с расстановкой проговорил кто-то сзади. Ярек повернулся. За спиной стоял начальник базы. Глаза его смотрели на Ярека откровенно недобро.
— Вахта была трудной? — спросил он. Ярек не ответил. Он отвернулся и почувствовал, как его помимо воли заливает краска стыда.
— Их надо забрать.
— Заберем, — через силу выдавил Ярек. — Разгрузимся, и я слетаю.

7

Косташен сидел на снегу, по-турецки поджав под себя ноги, и пригоршнями бездумно пересыпал перед собой снег. Удивительная белизна снега поражала. В его чистоте было что-то нереальное, бутафорское. На Земле такой снег бывает только в первый момент, когда еще кружатся последние снежинки. Затем он сереет, быстро уплотняется, тает, становится ноздреватым, и его мгновенно убирают кибердворники. И снова тротуар чист и сух. А такой снег… Белый, скрипящий — почти как настоящий, но теплый, плохо комкающийся, словно пеносиликетная крошка… Такого снега не бывает. Такого снега просто не может быть.
Косташен с отвращением отбросил пригоршню снега в сторону, отряхнул ладони и встал. Корриатида, вся в радужных разводах, степенно садилась за горизонт, и в преддверии беззвездной ночи Одаму стало муторно. Он повернулся. Городок еле виднелся из-за огромных барханов, и разноцветье его домиков, сливаясь воедино в аляповатое пятно, казалось нереальным миражом. Возвращаться в город было страшно, но оставаться один на один с пустыней и ночью было еще страшней. Хотелось, чтобы и пустыня, и ночь, и городок оказались на самом деле миражом, а он сам далеко отсюда, лучше всего на Земле.
Косташен пересилил себя и шагнул в сторону городка. Все это время, почти с самого Начала (как он окрестил про себя возникновение Черного Кокона вокруг Корриатиды), он практически не спал. Крелофонию забросил, чего с ним не случалось никогда, ночи напролет просиживал в своем номере, дотошно выспрашивая у информатора причины и возможные последствия этой дикой нелепицы, происшедшей на Снежане, а днем уходил в пустыню, подальше от города, от людей, от их непонятной ему, чужой, чуждой деятельности и сидел здесь, опустошенный и отрешенный, без всяких мыслей до самого вечера. Пока сумерки не загоняли снова в городок, в гостиницу, в его номер, как в мышеловку, где он опять начинал искать выход. Как будто он существовал…
В городок Косташен вошел уже в сумерках. На улицах было пустынно. Сейчас редко кто без дела покидал свои дома. Наметенный ветром из пустыни снег ровным слоем лежал на тротуаре, вздергиваясь аккуратным мениском у стен домов. Уже неделю его никто не убирал — в городке экономили энергию, и кибердворники бездействовали. Это хорошо, что на улице никого не было. Косташену ни с кем не хотелось встречаться.
Но когда он уже подходил к гостинице, из переулка ему навстречу вышел прохожий. Был он необычно тучным, горбатым, шел быстро, но как-то странно, боком, прижимая к груди левую руку. И только подойдя ближе, Косташен понял, почему прохожий казался таким огромным и горбатым. На нем была широкая лохматая доха, и шел он нахохлившись, будто ему было холодно. Левая рука была раза в два толще правой, и вначале Косташену показалось, что он что-то несет. Но вблизи он увидел, что рука просто обмотана бинтами. Лицо у прохожего было пунцовым, а изо рта вырывался пар. Когда он прошел мимо, даже не взглянув, Косташена обдало жаром.
Одам непроизвольно отпрянул. Иновариант! Он испуганно оглянулся вслед прохожему и почувствовал, как страх холодной пятерней сдавил горло. «Такими мы будем…»
Остаток пути до гостиницы Косташен почти пробежал. За время ночных бдений с включенным информатором он многое узнал из того, от чего, как ему казалось, был навсегда отгорожен миром крелофонических абстракций. И был потрясен тем, что если в своем привычном мире абстракций он был творцом, где все зависело от его желаний и менялось по его прихоти, то здесь, в реальном мире, он оказался никем и ничем — букашкой, чьим мнением никто не интересовался и которая ничего здесь сделать не могла. Кроме как подчиняться законам мироздания. Так он узнал, что продолжительность существования Черных Коконов не установлена; по некоторым гипотезам, они появляются и исчезают от пульсации к пульсации, а по некоторым — могут существовать чуть ли не вечность. Он узнал, что акватрансформация, проводимая с Использованием статусграмм Комитета статуса, человека, хотя и обеспечивает полную гарантию жизни и рассудка, является процедурой весьма болезненной с массой патологических последствий. Особенно это сказывается на конечностях — пальцах рук и ног. Он узнал, наконец, что Комитет статуса человека занимается вовсе не охраной человеческого здоровья, как он думал до сих пор, а сохранением и стабилизацией вида Homo sapiens, исключая и исправляя мутации человеческого организма, связанные с выходом человека в Пространство. Он узнал, что Комитет был создан еще в начале освоения Пространства, когда возвращение человека на Землю, после долгого пребывания в космосе, приводило к генетическим, зачастую уродливым мутациям. Он узнал, что иноварианты (мутанты, потомки тех людей, которые не смогли вернуться на Землю и вынуждены были остаться в Пространстве еще до возникновения Комитета статуса человека) существуют и до сих пор. К сожалению, больше он узнать не смог — подробная информация об иновариантах выдавалась только с разрешения Комитета. Но и этих сведений было достаточно, чтобы воспаленное воображение нарисовало ту безграничную пропасть, в которую он может быть ввергнут здесь, на Снежане. Пропасть, отделяющую его от человечества навсегда.
Косташен даже не обратил внимания на сильную жару и духоту, встретившие его в холле гостиницы. Ему и на самом деле казалось, что он вошел с мороза в теплое помещение. Поднявшись на свой этаж, он распахнул дверь номера и застыл от неожиданности.
Его ждали. В креслах посреди комнаты сидели три человека в серых комбинезонах. При его появлении они встали. В одинаковой одежде они казались безликими, хотя Косташен машинально и с каким-то удивлением отметил, что все трое молоды и двое из них женщины. По его мнению, безликость не могла быть молодой и тем более характеризовать женщину.
— Ода… — проговорила одна из женщин, и Косташен с изумлением узнал Бритту. Комбинезон странно преобразил ее, сделал чужой, незнакомой, снежанской. Будто она всю свою жизнь прожила здесь.
Одам перевел взгляд на остальных. Их он не знал.
— Здравствуйте, Косташен, — сказал парень. Девушка кивнула. Взгляд у обоих был открытый и дружелюбный.
Косташен не ответил. Он нервно прошелся по комнате, искоса бросил взгляд на непрошеных гостей, затем на все еще открытую дверь.
— Чему обязан? — раздраженно спросил он. Парень с девушкой обескураженно переглянулись.
— Ода… — попыталась было смягчить резкость Косташена Бритта.
— Чему обязан?! — повысив голос, оборвал ее Косташен.
— Мы пришли, чтобы помочь вам разобраться в положении, сложившемся сейчас на Снежане, — просто сказал парень.
— Да? — желчно заметил Косташен. — Это через неделю после того, как мы оказались в Черном Коконе? Долго же вы собирались!
Парень покраснел, но взгляда не отвел.
— Здесь мы виноваты, — прямо сказал он. — В суматохе просто как-то выпустили из виду… Но сейчас мы готовы ответить на все ваши вопросы.
— На все?! Тогда ответьте мне, когда я смогу, наконец, вернуться на Землю!
Парень смотрел ему прямо в глаза, и было видно, что в его взгляде начинает закипать что-то холодное и жесткое.
— Боюсь, что никогда.
Никогда. Косташен сцепил зубы. Вот и сказано это слово. Он отвернулся и подошел к разблокированной оконной стене. В густых сумерках городок казался чужим, безлюдным и равнодушным. Он содрогнулся. Видеть его не хотелось.
— Давайте сядем, — предложил парень. Косташен заблокировал окно и повернулся.
— Я уже сам во всем разобрался. Чему еще обязан?
Парень с девушкой вновь недоуменно переглянулись. Она успокаивающе положила руку ему на плечо. Бритта беспомощно посмотрела на них, затем на Косташена.
— Ода, — сказала она. — Нас переселяют из гостиницы. Ее сейчас начали готовить для…
— …иновариантов! — закончил за нее Косташен. Бритта удивленно вскинула брови. Она не поняла. Зато те, двое, поняли. Лица у них стали чужими и холодными. Щека у парня дернулась, будто его ударили.
— Не за этим они пришли! — крикнул Одам Бритте. — Они хотят, чтобы мы тоже стали иновариантами! А молодые люди знают, что их действия противоречат закону?
— Какому закону? — тихо спросил парень. Он пристально рассматривал Косташена. Видно было, что разговор ему не нравится, и не такого разговора он ожидал.
— Не делайте из меня дурака! — взорвался Косташен. — Вы что, думаете, я не знаю, зачем существует Комитет статуса человека? И что эта ваша акватрансформация является преступлением против этого статуса?
— Каким преступлением? — еще тише спросил парень. Он по-прежнему не отводил пристального взгляда от Косташена.
— Против человечества! Вам, вижу, режут слух столь высокопарные фразы?!
— Ода! — с болью в голосе проговорила Бритта. — Как ты можешь! Это же делается ради детей!
— Ради детей?! Но почему ради столь возвышенной цели я должен становиться калекой? А эти руки… — Он посмотрел на свои тонкие, выхоленные руки крелофониста. — Кто мне даст гарантию, что эти руки, не мои руки, а достояние всего человечества, руки, которыми восхищается мир, останутся в целости и сохранности?
Бритта вздрогнула и вскинула на него широко открытые глаза. Парень с девушкой побледнели.
— И не говорите мне о регенерации! — перешел на крик Косташен. — Кому я буду нужен с регенерированными руками, если их придется вначале учить хотя бы держать ложку с вилкой!
— Идем отсюда, — сказала девушка парню, не глядя на Косташена. На ее лице проступила брезгливость.
— Идем, — кивнул парень.
У двери он пропустил девушку вперед и обернулся.
— Вы много здесь говорили о человечестве, о законах и преступлениях, — сказал он. — Так вот, мне бы хотелось, чтобы вы уяснили себе одно: на всю оставшуюся жизнь человечество для вас будет сосредоточено на Снежане. Другого человечества нет и не будет. И что является преступлением против него, будет определяться здесь. Точно так же, как и ценность ваших рук.
Косташен заскрипел зубами.
— Неделю назад они восторгались моими руками, — сказал он Бритте. — А сегодня они готовы их отрубить топором!
— Перестань! — закричала Бритта, зажимая уши руками. — И сядь! Мне нужно с тобой поговорить…
Косташен ошеломленно посмотрел на нее. В таком возбуждении он еще никогда не видел Бритту. Он машинально, вырастил кресло и упал в него.
— Руки рубить, говоришь? — начала она, нервно ходя по комнате. Она обхватила себя руками, будто ей было зябко. — Эти люди готовы головы на плаху положить, лишь бы дети не прошли через все это. А ты… — Бритта остановилась и с болью посмотрела на Косташена. — Раньше я старалась не замечать подобных взбрыкиваний твоего не в меру раздутого самомнения. Раньше это никому не мешало. Да и все тоже относились к нему снисходительно. Как же, мировая знаменитость! Ты вознес себя и крелофонию на пьедестал, выше которого, как тебе кажется, ничего нет и не будет. И, по-твоему, так будет всегда и во веки веков! Не перебивай! — оборвала Бритта пытавшегося что-то сказать Косташена. — Я всегда тебя выслушивала, выслушай один раз ты меня. Да, ты прав. Искусство вечно, и ты большой мастер крелофонии. Но то, что в нашем веке вызывает восхищение, на потомков может не произвести впечатления. Что ты знаешь, например, об опере? Только то, что в музее театрального искусства изредка дают представления? А что ты знаешь о балете, не современном, а классическом, разница между которыми настолько же велика, как между цирком и скоморохами или театром и балаганом. Никто сейчас не поет серенад, не рассказывает речитативом caг, не устраивает поэтических турниров; ушли в предание такие инструменты, как лира, гусли, волынка, зурна; нет сейчас сказителей, барды и художники не имеют ничего общего с теми, кого так называли раньше. В Прадо ты даже не захотел пойти посмотреть на настоящую живопись, потому что современный художник работает не красками, кистью и мольбертом, а оперирует нелинейной оптикой, создавая картины объемной светописи. А что ты знаешь о великих актерах и исполнителях прошлого? Что ты знаешь о Паганини, Карузо, Шаляпине, Бакстере? Только то, что они были, что ими восторгались? Но ведь тебя сейчас не затащишь в музей театрального искусства ни на одно представление!
Бритта перевела дух и подошла к двери.
— Я все сказала. Искусство возвышенно, и ценность его безгранична. Но без людей, без их жизни оно мертво. Подумай. Смени свою шкалу ценностей и приходи к нам.
— К кому это — к нам? — с вызовом спросил Косташен.
— Ко мне, к Байрою, к людям.
— Так ты сейчас идешь к Байрою?
— Да. Сейчас — к Байрою.
Косташен язвительно хмыкнул.
— А я вам не помешаю?
— Дурак, — беззлобно сказала она. — Байрой сегодня утром прошел акватрансформацию.
Она повернулась к нему спиной и ушла.

* * *

День десятый 
ИНФОРМАЦИОННАЯ СВОДКА: 
На сегодняшний день триста двадцать семь человек прошли акватрансформацию. Летальных исходов нет. 
Закончено переоборудование гостиницы для приема первых акватрансформантов. Оптимальная температура жилых помещений составляет 65–70 °C. 
Пущена в строй первая очередь оранжерей. 
Продолжается переоборудование баз и орбитального спутника для размещения школ-интернатов. С базами через орбитальный спутник установлена связь посредством световой сигнализации. 
До сих пор не обнаружена одна гляциологическая партия. Поиски продолжаются. 
По сообщению группы исследования физики макропространства, ввиду полной изоляции звездной системы на Снежане ожидается проявление тепличного эффекта. По предварительным данным, за следующие два года среднесуточная температура на планете поднимется на 15–20 °C… 

8

Посмотри, — сказала Анна Шренингу и кивнула в сторону окна. — Она уже второй час здесь вертится. Шренинг выглянул на улицу. На снегу перед крыльцом в нерешительности топталась тонконогая худенькая девчушка лет двенадцати-тринадцати в сандалиях на босу ногу и в коротком опалесцирующем платьице. Заметив, что на нее наконец обратили внимание, она взбежала по ступенькам, но, войдя в лабораторию, остановилась у дверей, обескураженная царившей здесь жарой.
— Здравствуйте, — несмело проговорила она. — Я к вам. С явным любопытством она принялась рассматривать лабораторию.
— Вижу, что к нам, — устало сказал Шренинг. Серые глаза девочки смотрели на него не по-детски настороженно. — Ну, и по какому же вопросу?
Девчушка опустила голову, и челка прямых волос упала на глаза.
— У меня здесь отец, — тихо проговорила она. Руки ее машинально мяли нетающий снежок. Шренинг тяжело вздохнул.
— Как тебя зовут? — мягко спросила Анна.
— Ларинда. — Девочка подняла голову. — Ларинда Бронт. «Иржи Бронт, — вспомнил Шренинг. — Один из первых… Гляциолог. Неравномерная акватрансформация. Отеки конечностей, легких, низа живота. В связи с частичной акватрансформацией правая рука ампутирована по локтевой сустав».
Анна подошла к девочке и положила ей руку на голову.
— Твой папа жив и здоров. Но сейчас его видеть нельзя. Он проходит период адаптации. Через неделю, я думаю, ты его сможешь навестить.
«Святая медицинская ложь, — подумал Шренинг. — Через неделю ты уже будешь на базе. Или на «Шпигеле».
Ларинда дернула головой под рукой Анны.
— Я не к папе. Я сама.
Анна вздрогнула и поспешно убрала руку.
— Я тоже хочу пройти акватрансформацию. «Этого нам только не хватало…» — с тоской подумал Шренинг.
— Сколько тебе лет? — глухо спросил он.
— Шестнадцать, — смело соврала она.
— Ах, тебе шестнадцать! — грозно сказал кто-то за ее спиной.
Ларинда испуганно обернулась. В проеме двери стоял Алек Кратов.
Увидев его, Анна резко отвернулась и отошла к окну.
— Ну, если тебе шестнадцать, то ты должна хорошо знать историю средних веков. Верно?
Ларинда поспешно кивнула.
— Тогда скажи мне, пожалуйста, что делали в то смутное темное время с учениками, которые лгали самым бессовестным образом?
Ларинда недоверчиво посмотрела на Кратова.
— Вызывали родителей… — несмело предположила она.
— Двойка! Их нещадно секли розгами. По одному месту.
Кратов подошел к ней, взял за плечи и подвел к двери.
— Так что мой тебе совет, — он легонько шлепнул Ларинду по тому самому месту, — выметайся-ка ты отсюда, пока я не начал применять к тебе этот средневековый, устарелый, но, по мнению очевидцев, весьма действенный метод. И больше не мешай людям работать! — крикнул он вслед.
Проводив девчонку взглядом, Кратов повернулся.
— Здравствуйте, ребята.
Шренинг кивнул. Анна, словно не услышав, продолжала смотреть в окно.
— И много у вас таких паломников? Шренинг неопределенно пожал плечами.
— Фу, жарко здесь у вас, прямо баня. — Кратов подошел к Анне и обнял ее за плечи. — Тяжело? Ну-ну, — взбадривающе встряхнул он ее.
Анна освободилась и молча отошла на середину комнаты.
— Знаю, что не сладко, — вздохнул Кратов. Он вскинул голову и, прищурившись, посмотрел на Шренинга: — Сбылась твоя мечта, Ред.
Шренинг вопросительно посмотрел на него.
— Помнишь, ты как-то сетовал — какие мы врачи? Вот, мол, раньше врачи имели дело с людьми, а теперь с людьми имеют дело кибердиагносты. А врачи занимаются отвлеченными исследованиями. Теперь у тебя как-никак тысяч десять пациентов. Даже больше.
Шренинг одарил его испепеляющим взглядом.
— Так как у вас дела? — словно ничего не заметив, спросил Кратов.
— Хорошо, — буркнул Шренинг. — Недели через четыре в городке не останется ни одного нормального человека.
— Нормального человека… — горько покачал головой Кратов, но тут до него дошел и другой смысл фразы. — Через четыре недели? — опешил он. — Да ты что?
— Черт побери! — ударив кулаком по столу, взорвался Шренинг. — Не могу я заниматься сразу всем: людьми, биомеханизмами, синтепищей, посевными семенами, гидропонным мясом…
— С сегодняшнего дня у тебя останутся только люди, — прервав его, твердо пообещал Кратов. — Ребята из санлаборатории уже освоили твою методику и переключаются на все остальное.
Шренинг недоверчиво молчал.
— К тебе что, продолжают поступать заказы?
— Нет, — наконец проговорил Шренинг, и его губы впервые за столько дней дрогнули в подобии благодарной улыбки. — Спасибо. Вот за это — спасибо.
— Так как теперь со сроками?
— Теперь, может быть, и управлюсь за две недели, — снова помрачнел Шренинг.
— Знаю, о чем ты сейчас думаешь, — хмыкнул Кратов. — Меня бы сейчас коленкой и в двери, как ту девчонку. Чтобы не мешал работать.
Шренинг бросил на него быстрый взгляд.
— Кстати, — продолжал Кратов, — я пришел к вам по тому же поводу.
Анна стремительно повернулась и пристально посмотрела на Кратова.
— Нет! — отрезала она.
— Что нет, Аннушка? — ласково, словно ничего не понимая, спросил Кратов.
— С вашим сердцем…
— А что мне прикажешь с моим сердцем? Лечиться? Так Центр сердечно-сосудистой регенерации находится не здесь.
— Именно поэтому и нельзя.
— А что мне остается? С детьми на базу или на «Шпигель»? — Кратов покачал головой. — Нет, ребята. Если бы я дарил людям бессмертие, я бы пошел последним. А так… Вчера меня уже обвинили в том, что я создаю на Снежане колонию иновариантов.
Шренинг похолодел. То, чего он больше всего боялся…
— Кто? — мрачно сдвинув брови, спросил он. — Из КСЧ?
— Да нет. Комитет статуса человека здесь пока ни при чем. Объявился тут один… — Кратов невесело усмехнулся. — А резидент КСЧ что-то никак не проявляет себя. Молчит. Я даже не знаю, кто он. Кто-то же, вероятно, из вашей братии. Может быть — ты?
— Я? — удивился Шренинг. Он чуть было не рассмеялся. — Неужели вы считаете, что резидент КСЧ мог бы взяться за такое дело?
— А почему бы и нет? В конце концов, он тоже человек… Кстати, — спохватился Кратов, — мы не заболтались?
— Нет, — успокоил Шренинг. — У нас есть еще двадцать минут до приема следующей партии. Впрочем, скафандры надевать уже пора.
— А это зачем? — удивленно спросил Кратов, оглядывая лабораторию.
— В реанимационном зале температура шестьдесят пять градусов, — ответил Шренинг и, посмотрев на Кратова, усмехнулся. — Вы что, думаете, мы здесь работаем? Мы здесь отдыхаем.
— Ясно, — кивнул Кратов. — Я пойду со следующей партией.
— Нет. — Анна отрицательно покачала головой. — Двое суток вам придется подождать.
— Что, даже по старой дружбе нельзя без очереди? — подмигнул Кратов.
— Не в этом дело. Двое суток вам придется ничего не пить. Обезвоженный организм лучше переносит акватрансформацию.
— Милая девушка, — улыбнулся Кратов, — можешь мне поверить, что в течение двух суток я не только ничего не пил, но и не ел. И статусграммы за три года у меня с собой.
— А как же ваша работа? — безнадежно спросила Анна. Она уже поняла, что отговорить Кратова ей не удастся.
— Работа? А при чем здесь работа? — Кратов недоуменно пожал плечами. — Не вижу разницы, кто будет руководителем работ: Алек Кратов или акватрансформаит Алек Кратов.

9

Сажин в очередной раз оглянулся на свою измученную спутницу. Юсику шатало, ноги у нее подкашивались, она поминутно спотыкалась на застругах — выветренных бороздах спрессованного снега.
— Все, — сказал он. — Привал.
Юсика вскинула посеревшее обветренное лицо и тут же рухнула на колени.
— Извини, — прохрипела она сквозь потрескавшиеся губы. — Я не могу больше…
Она упала ничком и зарылась лицом в теплую вату снега. Павел выбрал место и сел так, чтобы его тень прикрывала голову Юсики. Вокруг, до самого горизонта, простиралась безбрежная снежная равнина, придавленная серым равнодушным небом. Раньше, когда они шли по холмам, он представлял себе, что они идут по пустыне, по барханам стекля н-но-белого кристаллического песка. И это ему удавалось — казалось, так легче идти. Теперь он обмануть себя не мог. Они вышли на ледяной щит, такой же, как в Антарктиде, на Снежной Королеве и на многих других ледяных планетах, на которых ему довелось побывать. Если бы только не жара…
На третий день после странного исчезновения звезд с небосклона и связи с академгородком они решили возвращаться. И тут Сажин обнаружил, что возвращаться им практически не на чем. Энергетический баланс «попрыгунчика» оказался на нуле, и это была его вина. Ему так хотелось побыстрее уйти в поле — подальше от города, от людей, кроме того, он здорово поругался с Клайперсом, распорядителем полевых работ (тот категорически не хотел отпускать Сажина в поле одного, навязывая в напарники практикантку, — очевидно, Клайперсу сообщили о причинах перевода Сажина со Снежной Королевы на СнежаНу), что Павел даже не удосужился проверить энергетический запас «попрыгунчика». Второй его ошибкой был небольшой запас воды взятый с собой, — до сих пор он никогда не сталкивался с проблемой нехватки воды. На планетах, где ему пришлось работать по долгу службы, такой проблемы никогда не существовало. Там вода находилась сразу за бортом машины в виде льда или снега. Здесь тоже, куда ни глянь, простирались лед и снег. Но лучше, если бы это был песок…
Два дня «попрыгунчик» полз по ледяному щиту, питаясь от солнечных батарей, и его перегретый организм жадно поглощал и без того скудный запас воды. Сажин уже подумывал оставить его и двигаться пешком, но все никак не мог решиться. Непредвиденный случай разрешил сомнения. Проходя по ледяному откосу, «попрыгунчик» тяжело ухнул в снежницу — огромную каверну, припорошенную легким воздушным снегом, и сломал траки. Вдвоем с Юсикой они законсервировали «попрыгунчик», оставили ему на время сна литра два воды и ушли, прихватив с собой запас продовольствия и оставшуюся воду. Вчера вечером они выпили по последнему глотку. Но и это не было самым страшным. Даже при отсутствии воды, вконец обессиленные, обезвоженные и изможденные, они через два-три дня должны были выйти к городу. Но в выборе правильного маршрута Сажин, ориентировавшийся только по солнцу, уже не был уверен.
Сажин стащил с себя рюкзак, распахнул его и принялся перебирать продукты. В который раз он пожалел, что не прихватил из «попрыгунчика» все тубы с соком. Он достал пакет с консервированным мясом и протянул Юсике.
— Возьми, поешь, — проговорил он.
Юсика подняла голову и посмотрела на него пустым усталым взглядом. Увидев перед лицом пакет, она отрицательно покачала головой.
— Ешь! — приказал Сажин и насильно всучил ей пакет. Затем достал из рюкзака другой, зубами разорвал упаковку и со злостью принялся жевать. Мясо было теплым и сочным, но во рту сразу пересыхало, и он с трудом проталкивал куски в горло.
Когда Павел наконец расправился со своим пакетом, его охватила неудержимая икота. Так и хотелось набрать полные пригоршни снега и заесть сухой обед.
Сажин посмотрел на Юсику. Она с трудом пережевывала мясо, обсасывала его, а затем выплевывала на снег. Павел отвернулся. Наконец сзади зашуршала пустая обертка, и ее скомканная шелуха отлетела в сторону.
— Легче? — спросил Павел, бросив на спутницу косой взгляд.
Юсика угрюмо кивнула.
— Раздевайся, — приказал он. — Биотратт, конечно, хорошая штука, но не сейчас. Такое впечатление, что сосет влагу из тела, как насос.
— Я… — Юсика вдруг покраснела. — У меня нет купальника.
Сажин скрипнул зубами. Попался бы ему сейчас Клайперс, навязавший эту девчонку!
— А жить ты хочешь?! — гаркнул он ей в лицо. Юсика отшатнулась и испуганно заморгала. Было в ее взгляде что-то жалкое, какая-то детская мольба. Сажин отвернулся и принялся стаскивать с себя комбинезон.
— Я буду идти впереди и не оборачиваться, — буркнул он. — Кстати, можешь повязать комбинезон на бедра. Только внешней стороной. — Он запихнул свой комбинезон в рюкзак, встал и закинул его за плечи. — Готова?
— Сейчас… — Было слышно, как она раздевается, шурша одеждой. — Да.
— Тогда идем. — Павел глянул на солнце, определяя маршрут. — Будешь отставать, скажешь.
И они пошли. Первые шаги, как всегда после короткого отдыха, давались трудно, отзываясь болью в каждой мышце. Затем Юсика втянулась. Сажин шел не быстро, экономя силы и заботясь о том, чтобы она не отставала. Его широкая спина, которую даже объемный рюкзак не мог закрыть полностью, отливала каким-то странным серо-черным загаром. Не снежанским. А ноги были белыми. Юсика вспомнила, как Клайперс, определяя ее на практику к Сажину, старательно отводил глаза в сторону. Она же, расстроенная, что не попала в комплексную экспедицию, практически ничего не запомнила из наставлений, кроме того, что Сажина перевели на Снежану с какой-то другой планеты против его желания по причине психологического срыва, обрисованного Клайперсом весьма смутно и расплывчато, и ей вменялось в обязанность не столько вести работы, сколько просто находиться при Сажине, не давая ему остаться наедине с самим собой. Заранее предубежденные друг против друга, они познакомились с некоторой прохладцей и в дальнейшем контактов не искали, как не нашли их до сих пор.
Сажин шел размеренным тренированным шагом, изредка, не оборачиваясь, спрашивая у Юсики, не отстала ли она. Было нежарко, градусов двадцать, и легкий ветерок приятно холодил обнаженное тело. Однако уже через час ходьбы Сажин понял, что разделись они напрасно. Атмосфера Снежаны с нулевой влажностью высасывала из тела воду не хуже биотраттового комбинезона. Впрочем, Снежаны ли? Чем дальше они углублялись в снежную пустыню, тем назойливее становилось предположение, возникшее у него с первых минут исчезновения звезд. Казалось, что каким-то гигантским катаклизмом они перенесены со Снежаны на подобную ей планету в забытый богом уголок Вселенной и оставлены здесь его величеством Случаем для проведения жестокого эксперимента на выживаемость и сообразительность. Ничего общего со Снежаной, кроме аномального снега, Сажин здесь не находил. Солнце казалось больше, какое-то размытое, радужное, пятнами, снег на горизонте тоже радужный, зыбкий и плывущий, как кромка далеких холмов на Земле в летний полдень. Он хотел было остановиться, чтобы снова одеться, но передумал. До захода солнца оставалось совсем немного, а остановка означала потерю лишних минут, лишних метров пути.
Когда солнце село, Павел еще некоторое время шел, придерживаясь ориентира между двумя далекими снежными сопками. Но когда сумерки сгустились и ему пришлось до рези напрягать глаза, чтобы различить сопки, он остановился. Сзади в рюкзак потерянно ткнулась Юсика и сползла на снег. Сажин сбросил с себя рюкзак и сел.
— Воздух здесь такой сухой… — хрипло сказала Юсика. — У меня вся кожа потрескалась.
Сажин, не оборачиваясь, кивнул.
— Извини, — сказал он. — Наверное, нам лучше одеться. Он раскрыл рюкзак и попытался выбрать что-нибудь на ужин. Но не смог. В глазах появилась сильная резь, они слезились, и Павел не мог разобрать наклеек на пакетах. Он чертыхнулся и выбрал наугад два одинаковых.
— Возьми, — протянул он один пакет Юсике.
Она не ответила. Сажин обернулся. Так и не одевшись, Юсика спала на снегу, широко раскинув руки. Лицо ее почернело, заострилось, сухие потрескавшиеся губы были приоткрыты и беззвучно шевелились во сне.
Сажин вздохнул, поиграл в руках пакетами и зашвырнул их назад в рюкзак. Ужинать будут в завтрак… Да, и не забыть бы завтра надеть светофильтры — иммунитет от снежной слепоты ему прививали давно, и он, очевидно, уже кончился.
Павел посмотрел на Юсику. Какой-то порочный круг, и опять он в центре. Ему стало тоскливо и холодно. Неужели и этой девочке суждено…
Сажин решительно достал из аптечки в рюкзаке скальпель и, подойдя к Юсике, опустился перед ней на колени. Даже в темноте было видно, как она измождена. Резко очертились глазные впадины, скулы, ключицы, ребра; над запавшим животом выдвинулись бедра, а под маленькой острой грудью зримо вздрагивало сердце. Сажин сцепил зубы. Казалось, что-то сместилось в его сознании, и он вновь стоит на коленях на промерзшей, обледенелой земле и, прикрывая ладонями поникший почерневший цветок, пытается отогреть его дыханием. Как же он сможет жить, если и эта девушка… Он полоснул скальпелем по запястью и приложил руку к губам Юсики.
Девушка недовольно замычала, и тогда он, отвернувшись, придавил сильнее. Юсика замотала головой, очнулась и, извернувшись, вскочила.
— Ты что? — удивленно спросила она, быстро моргая. Сажин молчал, опустошенно смотря в сторону. Кровь веселыми каплями сбегала на снег. Юсика провела ладонью по своим губам и посмотрела.
— Ты… — Слезы вдруг брызнули у нее из глаз. — Не смей! — закричала она неожиданно тонким голосом и из всей силы, которая у нее еще осталась, ударила его по щеке.
Сажин безучастно молчал.
— Не смей так больше делать! Как ты мог… — Ее трясло. — А ну, дай руку!
Юсика с неженской силой схватила его за руку и повернула к себе ладонью.
— Как ты мог… Держи так. Сейчас перевяжу. — Она засуетилась. — И не смей!.. больше… никогда…

* * *

День четырнадцатый 
ИНФОРМАЦИОННАЯ СВОДКА: 
На сегодняшний день тысяча восемьсот сорок четыре человека прошли акватрансформацшо. Летальных исходов нет. 
Продолжаются поиски затерявшейся гляциологической партий. К настоящему моменту никаких следов партии не обнаружено. 
Начата эвакуа… 

10

Зал был огромен, и если бы не архаичные стационарные койки, в три яруса расставленные почти по всему залу и скрадывавшие его величину, он казался бы еще необъятней. Еще совсем недавно здесь выступал Косташен со своей труппой, теперь же зал стал своеобразной перевалочной базой, необходимым переходным мостиком между человеком и акватрансформантом.
Косташен лежал на одной из коек третьего яруса в самом дальнем углу. Противоположный угол зала был свободен от коек, и большая группа людей играла там в какую-то подвижную игру с мячом. Одам принципиально не смотрел в ту сторону: активному обезвоживанию он противопоставлял пассивное, как бы выражая протест против того произвола, который, с его точки зрения, творили над его личностью. Впрочем, была и вторая причина, скрывавшаяся в такой пассивной форме протеста, но в ней он не хотел признаться даже самому себе. Подобное поведение позволяло ему продлить период обезвоживания и тем самым отдалить страшащую его акватрансформацию.
В зал Косташен попал помимо своей воли. Именно благодаря тем самым неотвратимым обстоятельствам, которых так не любил и боялся. На следующее утро после разговора с Бриттой и молодыми людьми он ушел из гостиницы и двое суток бродил в снегах в окрестностях города. Здесь он совершенно случайно наткнулся на Школьное. Детский городок с просторными учебными залами, жилыми коттеджами и большим стадионом с ледяным полем был покинут, мертв и пуст. В ясельных коттеджах в нелепых позах навсегда застыли игрушки, через открытые двери в пустые классы ветер успел намести нетающую порошу, зато спальные комнаты были аккуратно прибранными, чистыми и такими же пустыми. Заброшенность детского городка произвела на Косташена такое жуткое впечатление, что он немедленно покинул его. Казалось, что люди отвернулись от него, ушли неизвестно куда и он остался один на один со снежным кошмаром. И тогда он вернулся в город. Страх одиночества оказался сильнее страха перед акватрансформацией. Гостиницу уже полностью переоборудовали для акватрансформантов, и ему волей-неволей пришлось прийти сюда, на подготовительный пункт. И он пришел. Молча, скрепя сердце, против своей воли. Как на казнь.
Внизу, прямо под ним, на койках расположилась небольшая компания, человек десять. Они что-то оживленно обсуждали, но Косташен старался не прислушиваться. Вначале это удавалось, но затем разговор все же привлек его внимание. Трудно не слышать чужой разговор, когда в голове нет своих мыслей. Говорили о контактах с внеземными цивилизациями. Ребята были в основном молодые, горой стояли за их интенсификацию, и только средних лет щуплый мужчина с быстрыми веселыми глазами и следами недавней регенерации. волос на круглой как шар голове иронически их осаживал. Вначале разговор шел вообще о принципах контактов как с гуманоидными, так и негуманоидными цивилизациями, затем перешел на конкретные примеры. Долго обсуждали какие-то печальные события на Сказочном Королевстве, недобрым словом поминая при этом Картографическую службу, вскользь прошлись по полувековым наблюдениям за аборигенами Нирваны, причем круглоголовый не преминул иронически заметить: существует ли вообще цивилизация в этом сонном царстве? Кто-то вспомнил о запрещенном секторе в звездном скоплении Кронидов, но разговор не поддержали из-за отсутствия информации, на которую Комитет по вопросам внеземных цивилизаций наложил вето, и как-то сразу перешли к обсуждению эффекта тростникового радиошепота на Лапиде. Мнения по поводу естественности или искусственности сигналов разделились, на что круглоголовый снова с иронией заметил: как и пятьдесят лет тому назад при открытии радиошепота. После этого вспомнили о последнем распоряжении КВВЦ о свертывании работ и эвакуации базы гляциологов со Снежной Королевы в связи с обнаружением на планете проявлений псевдогуманоидной жизни. Рыжий сосед Косташена по койке, плотный коротышка, не в меру энергичный, был ярым сторонником радикальных способов вмешательства. С апломбом он громил все службы КВВЦ за их излишнюю мягкотелость и неприменение решительных мер в критических ситуациях.
— Рано или поздно контакт будет установлен, — рубил он сплеча. — И после его установления поток информации от цивилизации более высокоразвитой заведомо перевернет мировоззрение менее развитой цивилизации вверх тормашками. Так зачем же мы топчемся на месте и медлим, почему Комитет по вопросам внеземных цивилизаций ограничивается только беспристрастными наблюдениями и сбором фактов? Не пора ли уже переходить к решительным действиям — пусть контакт будет болезненным, пусть он потрясет все устои цивилизации до самих основ, пусть его даже придется навязывать силой…
— Огнем и мечом, — иронически вставил Круглоголовый. — Кристин предлагает возродить иезуитский орден под эгидой КВВЦ — цель оправдывает средства!
— Не утрируйте, Юлис, — поморщился Кристин. — У нас почему-то принято либо поднимать лозунги на «ура!», либо полностью отвергать их, не пытаясь разобраться. А между прочим, в девизе иезуитов есть рациональное зерно.
— Один такой самовольный эмиссар уже пытался применить этот лозунг на практике, — жестко сказал Юлис. — Предлагаемыми тобой радикальными методами он хотел двинуть прогресс на Сказочном Королевстве семимильными шагами. И чуть было не превратил планету в кладбище. И потом, откуда ты взял, что вслед за контактом хлынет поток информации? И что он кому-нибудь нужен? Например, о каком обмене информации может идти речь между нами и муравьями? Или между нами и пчелами?
— Это несерьезно, — отмахнулся Кристин. — При чем тут муравьи и пчелы?
— При том, что их довольно высокоразвитые сообщества полностью подходят под определение биологических цивилизаций негуманоидного типа.
— Аргумент! — саркастически хмыкнул Кристин. — Платон тоже когда-то давал определение человеку, как двуногому существу без перьев. Но когда Диоген представил ему ощипанного петуха, он вынужден был дополнить определение, наградив свое двуногое бесперое существо плоскими ногтями. Не пора ли и в КВВЦ представить живого муравья, чтобы там дополнили определение биологических цивилизаций негуманоидного типа?
— Ребята, — вмешалась в разговор пышноволосая полная девушка, сидевшая прямо на полу, поджав под себя ноги. — Скучно!
— Иди поиграй в мяч, — раздраженно отмахнулся Кристин.
— Мне всегда становится скучно, — продолжила девушка, — когда кто-нибудь начинает проповедовать свои наивно-максималистские идеи, считая при этом, что все должны внимать ему с широко раскрытыми ртами.
— Браво, Ингрид! — рассмеялся Юлис. — Умиротворение спорящих всегда было привилегией женщин. Считайте, что я поднял бокал в вашу честь.
— Ловлю на слове, — весело сощурилась девушка. — Сразу же после акватрансформации.
— Прежде чем лезть к кому-то с контактами, — сухо проговорил парень с большим унылым носом, — нам нужно разобраться в самих себе.
— Прежде чем лететь к звездам, — передразнила его кучерявая девушка, сидевшая спиной к Косташену, — нам нужно хорошенько разобраться с Землей.
Все рассмеялись.
— И вообще, — продолжала девушка, — когда меня пытаются убедить в целесообразности поисков истины бытия, мне кажется, что в воздухе начинает попахивать серой и теологическим туманом.
Обладатель унылого носа только пожал плечами.
— Или когда тебе начинают рассказывать об иновариантах, — еще суше сказал он.
Это произвело впечатление. Улыбки исчезли с лиц, все посерьезнели.
— Нет, не здешних, — продолжал парень, — а тех — первых. Мы не знаем их целей, образа жизни, мы не знаем даже, как они выглядят. Единственное, что нам пока еще известно, — это их месторасположение. Да и то, я думаю, ненадолго. Они просто не хотят иметь с нами ничего общего, несмотря на то что их предки были такими же людьми, как и мы.
— Почему же, — возразил Юлис. — Основную их цель мы знаем. Они считают, что с выходом в космос человек должен эволюционировать. И в общем-то правы. Наши предки тоже ведь когда-то были обезьянами, рептилиями, рыбами… Биологическая эволюция всегда дает новый качественный скачок прогрессу, и я не знаю, правильно ли мы поступаем, останавливая свою эволюцию законом о статусе человека.
— Вы что, предлагаете всем нам стать монстрами?
— Ничего я не предлагаю, — поморщился Юлис. — Кстати, после акватрансформации мы тоже станем иновариантами, или, как вы выражаетесь, монстрами. Но, по-моему, это не самое страшное — не жалеем же мы, что из обезьян стали людьми… Страшное в обратном: в нашем законе о биологическом статусе человека, скрупулезно требующем исправления мельчайших мутагенных преобразований организма, происходящих при изменении окружающей среды, будь то открытый космос или же экосфера землеподобной планеты. На пути эволюции еще никто не ставил такой продолжительной, искусственной и в то же время осознанной преграды. И никто не знает, что из этого получится.
— Интересно, где они сейчас? — спросила Ингрид. — Я знаю, что с самого начала они были на искусственном спутнике Земли. А потом?
— Они ушли с орбиты и стали постепенно отдаляться от Солнца, — сказал Юлис. — Очевидно, считают, что их местом обитания должна стать межзвездная среда. Сейчас их колония обосновалась где-то в области астероидов.
— Эволюция! — взорвался вдруг Кристин. — А почему не Деградация? Почему никто, когда говорят об иновариантах, не вспоминает колонию на Энде?
— Энде? Энде… Где это?
— Там, где чуть было не погиб крейсер патрульно-спасательной службы, вытаскивая из временного колодца какого-то мальчишку.
— А, картографа…
— Так о каком прогрессе там можно говорить?
— В конце концов, не все обезьяны стали людьми…
Дальше разговор переключился на анархию, царившую в Картографической службе, но Косташен уже не слушал. Его охватил лихорадочный озноб в предчувствии чего-то страшного и непоправимого, что должно будет произойти с ним здесь. Значит, все-таки он прав. Монстрами, вот кем они станут!
Стараясь не привлекать внимания, он опустился с третьего яруса по другую сторону от компании и стал пробираться между койками к выходу из зала. И он уже почти добрался к ближайшим дверям, как с одной из коек перевесился какой-то мужчина и цепко схватил его за локоть.
Косташен, вздрогнув, как пойманный нашкодивший мальчишка, затравленно обернулся.
— Здравствуй, Одам!
Лицо говорившего было странно знакомым, но Косташен даже не захотел вспоминать, откуда его знает.
— Куда ты сейчас?
— Прогуляться, — буркнул он и, освободившись, быстро пошел к дверям.
— Не задерживайся! Через два часа наша очередь!
«Черта с два, — зло подумал Косташен, выходя на улицу. — Через два часа меня в городе не будет».
Он разыскал столовую и вошел в нее. Столики пустовали, но сейчас и присутствие людей не остановило бы его. Косташен заказал комплексный обед на пять человек, но есть ничего не стал. Только выпил весь сок. Порции он так и оставил на столе — какое ему теперь дело, что о нем подумают.
На улице Косташен в последний раз оглянулся на город, плюнул под ноги и-твердым шагом пошел в пустыню.

11

— Ба, кого я вижу! — весело воскликнул Кратов, зябко кутаясь в шубу. — Могли бы, друзья мои милые, навестить меня и лично, а не по видео. В моем кабинете пока еще плюс двадцать.
Кронс смотрел на него серьезно, не улыбаясь. Слева от Кронса, боком к Кратову, низко опустив голову, сидел Шренинг. Его большие руки, свободно лежащие на коленях, чуть заметно подрагивали.
— Здравствуй, Алек, — бесцветным голосом проговорил Кронс, смотря прямо в глаза Кратову. — Как ты себя чувствуешь?
— Спасибо, не жалуюсь. Впрочем, о моем здоровье лучше всего справляться у Шренинга. Кстати, Редьярд, а почему ты здесь? В лаборатории что-то случилось?
Шренинг даже не поднял головы. Будто не слышал.
— Я прекратил все работы по акватрансформации, — сказал Кронс.
Кратов удивленно поднял брови. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
— А при чем здесь ты?
— А также все работы, связанные с ней, — продолжил Кронс. — Я являюсь полномочным резидентом Комитета статуса человека на Снежане.
— Даже так… — Кратов откинулся в кресле и прикрыл глаза. — Я всегда почему-то думал, что этой организацией заправляет медицина… Видимо, ошибалсяНо почему ты не сделал этого раньше?
— Раньше я не видел другого выхода.
— А сейчас? — равнодушным голосом, ио-прежнему не открывая глаз, спросил Кратов. Кронс молчал.
— Так что же произошло сейчас? — повторил вопрос Кратов.
— Алек… Кокон разворачивается. Кратов широко открыл глаза и впился взглядом в Кронса. Кронс отрешенно смотрел в сторону.
— Когда группа исследования физики макропространства выдвинула предположение о возможности возникновения на Снежане тепличного эффекта, — тихо, словно оправдываясь, начал объяснять он, — Друа произвел некоторые подсчеты. Оказалось, что энергия, излучаемая Корриатидой, нарушит энтропийный фактор между Коконом и окружающим его пространством, что и заставит Кокон рано или поздно развернуться.
— И когда же это произойдет? — ровным голосом спросил Кратов.
— Изменения некоторых параметров свернутого пространства отмечено уже сейчас. И они продолжают нарастать.
— Когда? — снова повторил вопрос Кратов.
— Со дня на день, — глухо буркнул до сих пор молчавший Шренинг. Головы он так и не поднял.
Кратов перевел вопросительный взгляд на Кронса.
— Да, — подтвердил Кронс.
— Все к лучшему, — тихо проговорил Кратов. Он зябко поежился, покрутил головой, поглубже забираясь под воротник шубы, и снова прикрыл глаза. — Груз с плеч…
— Тебе… нехорошо? — настороженно спросил Кронс;
— Ну, что ты, — слабо улыбнулся Кратов. Глаз он не открыл. — Просто я очень устал.
— Тебе не в чем винить себя, — заставил выдавить из себя Кронс. Он посмотрел на Кратова и отвел взгляд. Не то он говорит, не то. Сколько он знал Кратова, а знал он его давно, они дружили со студенческой скамьи, его действия никогда не противоречили его совести. И никогда не нуждались в оправдании и тем более в сочувствии. Но Кронс твердо, с нажимом, словно убеждая не Кратова, а больше себя в его правоте, продолжал говорить: — И никто не сможет обвинить тебя в поспешности принятых мер. Никто и никогда. Те данные, которыми ты располагал, не давали тебе времени медлить. И любой на твоем месте поступил бы также, и я тоже…
— Кратов! — вдруг громко над самым ухом крикнул Шренинг.
Кронс осекся на полуслове и поднял глаза. Кратов по-прежнему сидел, глубоко утонув в кресле, руки его вольно лежали на подлокотниках, но голова неестественно низко склонилась на грудь, уткнувшись носом в отворот шубы.
— Алек? — еще ничего не понимая, позвал Кронс.

12

Павел Самсин не долетел до станции гляциологов на Снежной Королеве. При входе в атмосферу Напрочь отказало рулевое управление, и его астробот по узкой рулеточной спирали вошел в пике, нацелившись на единственную цифру в необозримом за-снемсенном пространстве планеты. «Зеро». Катапульта отбросила Сажина далеко в сторону, и ему пришлось около часа добираться к месту катастрофы. Мороз был градусов пятнадцать, мела слабенькая поземка, ч Павел пожалел, что, готовясь к посадке, не накинул на себя доху. Впрочем, наст был твердым, шагать было легко, и он быстро согрелся. Короткая шестичасовая ночь Снежной Королевы выдалась светлой, звездной и тихой, если не считать шороха поземки, длинными языками стелющейся по равнине.
Уже подходя к месту катастрофы, Павел вспомнил, как кто-то из провожавших его ребят пошутил, что вот, мол, теперь в царстве Снежной Королевы появится маленькое черное пятнышко, намекая на его фамилию, и невесело подумал, что теперь, пожалуй, не одно пятно, а два. И второе гораздо больше…
На месте, где взорвался астробот, зияла огромная воронка, и из нее валил густой пар. Снег вокруг был мокрый и рыхлый, и Павел, почувствовав, что унты начинают намокать, стал быстро спускаться по откосу. Но когда он добрался до черного пятна обнажившейся земли, то только тогда увидел, что посередине воронки между изуродованными обрывками астробота прямо на исходящей паром земле кто-то сидит.
«Вот тебе и раз, — екнуло сердце у Сажина. — Неужели поисковая партия со станции гляциологов так быстро меня нашла?» Он присмотрелся. Это была девушка. Она сидела неподвижно, обхватив колени руками и запрокинув лицо к звездному небу. На плечи была наброшена какая-то странная, рыже-черными пятнами, доха. Поверх нее тяжелыми волнами лежали неестественно красные волосы.
«Что это она? — удивленно подумал Павел, и тотчас внутри у него словно что-то оборвалось, и неприятно засосало под ложечкой. — Это же она по тебе…» Ему стало стыдно, что он подсматривает за девушкой, за ее скорбью, пусть даже эта» скорбь по нему самому. Ведь на самом-то деле он стоит позади ее, живой и здоровый, без царапинки, отделавшийся только?легким испугом. Да и с ним он расстался уже давно и далеко отсюда — километрах в трех, у кресла, выброшенного катапуль той.
— Здравствуйте, — сказал Сажин и шагнул вперед.
Девушка оглянулась. Глаза ее широко распахнулись, и на гу бах заиграла улыбка.
— Здравствуй, — сказала она. — Разве уже весна?
Павел споткнулся.
— Кому как… — глупо пробормотал он.
«Лучше бы уж ничего не говорил. Тоже мне — нашелся!»
Девушка вздохнула и покачала головой. Глаза ее потухли.
— Холодно, — зябко поежилась она. — Как тебя зовут?
— Павел.
— Павел… — протянула она и удивленно вскинула ресницы. — Не понимаю. Что означает твое имя?
Сажин снова смешался. «Ну вот, кажется, мы сейчас заберемся в дебри древнегреческой мифологии. Или, может быть, мое имя чисто славянское?»
— Не знаю, — честно признался он.
— Не знаешь? — сильно удивилась она. — Ну… А чем ты занимаешься? Кто ты такой?
Павел хмыкнул.
— В данном случае, по-моему, я шут гороховый.
— Гороховый… — с сомнением протянула она. — Неправда. Я Горошков всех знаю. Ты меня обманываешь.
«Нет, — подумал Сажин. — Подобная игра явно не дляменя».
— В таком случае разрешите представиться, — ерничая, сказал он и сделал книксен. — Павел Сажин, гляциолог. Прибыл на Снежную Королеву в качестве пополнения.
— Сажин?.. — задумчиво повторила она. Его скоморошья выходка не вызвала на ее лице и подобия улыбки. — Так вот ты кто…
Она провела рукой по земле и растерла между пальцами прилипшую гарь.
— Значит, это все твое? — Она окинула взглядом обломки астробота.
— Значит, мое, — вздохнул Павел. — А как тебя зовут?
— Цветик, — вскинула она ресницы и, чуть подвинувшись, погладила что-то на земле рядом с собой.
И тут Павел увидел маленький невзрачный кустик, каким-то чудом выбившийся здесь, на месте катастрофы, а может быть, и именно благодаря ей из-под земли. Ему даже показалось, что он всеми листочками и маленьким бутоном с красным язычком тянется к теплу ее руки.
— Ух ты! — непроизвольно вырвалось у Павла. Он шагнул вперед и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть жизнелюбивый кустик. И оцепенел. Он только сейчас заметил, что девушка босая.
— Что ты так смотришь на мои ноги? — удивленно спросила она. Подобрав их под себя, она снова обхватила колени руками.
Павел с трудом оторвал взгляд от ее чуть испачканных сажей, с прилипшими к ним комочками влажной земли ступней ног, поднял глаза. Он словно заново увидел ее. Обыкновенная земная девушка, чуть курносая, с тяжелой копной волос, будто крашенных хной. На ней было длинное красное платье, типа хитона, странно фосфоресцирующее. А на плечи была наброшена его доха — он узнал ее, несмотря на разорванную полу и огромные подпалины.
— Кто… — хрипло выдавил он и сглотнул невесть откуда, взявшийся в горле ком. — Кто ты?
— Кто? — удивилась она и недоуменно пожала плечами. — Цветик. Я здесь живу.
Павел сел.
«Здесь живу… — эхом отдалось в голове. — Ну да. Где же еще? Не прилетела же она с тобой», — как-то вяло подумал он.
— Холодно, — снова поежилась девушка. — Сделай что-нибудь, ведь ты же Сажин, а?
«Сажин, Сажин… Что она так выделяет мою фамилию?» — Павел поднял голову, встретился взглядом с ее глазами и встал. Действительно, что-то нужно было делать.
К его удивлению, несмотря на то что астробот разбился вдребезги, среди обломков было разбросано множество пластиковых коробок и туб с суперсвежей пищей — сплющенных, закопченных, рваных, но также и целых — из того продовольствия, что он вез на базу (синтепища полевых синтезаторов не такая уж большая радость для людей на чужой планете, а своих оранжерей здесь еще не было), — и всякая прочая дребедень из грузового отсека. Пожалуй, с таким запасом можно было спокойно зимовать, если бы только зима на Снежной Королеве не длилась восемьдесят лет. Павел выбрал наугад две тубы с соком, затем ему на глаза попался свитер без рукава с большой, величиной с кулак, прожженной на спине дырой. Но самой ценной находкой было несколько канистр спирта из разбитого контейнера. Он завернул тубы в свитер, подхватил канистру и вернулся. Когда он подошел, одна из туб выскользнула сквозь дыру в свитере и упала к ногам девушки.
— Ой! — вскрикнула она, подхватывая тубу над самым кустиком. — Зачем ты так… — укоризненно сказала она.
Павел промолчал. Он снял куртку, затем стащил через голову свитер и положил его на колени девушке.
— Одевайся, — сказал он и начал натягивать на себя свитер без рукава.
Девушка прыснула. Павел скосил на себя глаза и тоже неопределенно хмыкнул. «Что ж, со стороны, пожалуй, смешно, хотя и чертовски холодно». Он снова надел куртку, застегнулся. Затем, сев на землю, принялся разуваться.
— А обувь мы поделим, — сказал он. — Тебе — унты, а мне — шерстяные носки… Ты почему не одеваешься?
Девушка грустно покачала головой.
— Мне нельзя. Да я так и не согреюсь. И не разувайся. Обуваться мне тоже нельзя. Разве что чуть согреть ноги.
Она окутала ноги свитером Павла.
Павел молча поставил унты рядом с ней и принялся сооружать подобие очага из обломков внутренней обшивки астробота.
— Обуйся, — робко предложила девушка, но он даже не повернул головы.
Павел налил в импровизированный очаг спирт и зажег. Единственное, что могло еще гореть. Затем он вскрыл одну из туб с соком и протянул девушке. Она отхлебнула глоток, слабо улыбнулась и вернула тубу назад.
— Спасибо, — поблагодарила она.
— Пей. Чего-чего, а этого добра нам хватит.
— Нет. — Она покачала головой. — Мне что-то не хочется.
Павел допил сок и налил в тубу из канистры.
— Выпей, — предложил он. — Это хорошо согревает.
Девушка осторожно понюхала, окунула в спирт мизинец, и содрогнулась.
— Разве это можно пить? — с испугом спросила она.
— Даже нужно, — с улыбкой подбодрил Павел. — Пей.
— Нет, — решительно сказала девушка и хотела было выплеснуть спирт в очаг, но Павел перехватил ее руку и отобрал банку.
— Не так страшен черт, как его малюют, — проговорил он и опрокинул в себя спирт.
— Ой! — испуганно вскрикнула девушка. Спирт мгновенно растекся по бороде, суша кожу. Павел утерся и, быстро открыв другую тубу с соком, сделал несколько глотков.
— Вот так, — сипло сказал он и вытянул к огню уже успевшие замерзнуть ноги. Спирт он пил впервые и обжег слизистую.
— Нет, — снова тихо прошептала девушка и, зябко поведя плечами, уткнулась подбородком в колени.
Несколько минут они молчали, затем она робко предложила:
— Послушай, тебе же холодно. Забирайся ко мне под доху, места хватит, да вдвоем и теплее будет…
Павел не заставил себя упрашивать. Он набросил на себя — левое плечо дохи и обнял девушку за плечи.
— Ничего, — попытался подбодрить он, — самое большое дня через два нас найдут, и уже тогда, на станции, мы отогреемся.
Девушка-только грустно покачала головой.
Так они и встретили утро. Маленькое солнце выпрыгнуло из-за горизонта и быстро начало взбираться по небосклону. Но и оно не принесло девушке радости. Вначале она встрепенулась, но тут же снова сникла.
— Зима, — вздохнула она.
И тут Павел заметил, что бутон цветка вдруг раскрылся алыми лепестками и тянется к солнцу.
— Смотри-ка! — удивленно воскликнул он. — А цветочек-то твой расцвел!
Девушка улыбнулась и осторожно погладила распустившийся бутон.
— Радость ты моя, — с любовью сказала она. — Ошиблись мы с тобой. Зачем мы так рано проснулись?
Сажин оцепенел. Кажется, только теперь он стал что-то понимать.
Вместе с солнцем поднялся ветер. Он задул импровизированный костер и мгновенно выморозил землю в воронке, покрыв ее тонкой коркой льда.
— Вот и все, — сказала девушка холодными непослушными губами. — Скоро здесь все заметет…
Павел вздохнул и неожиданно подумал, что, пожалуй, завтра к утру на Снежной Королеве уже не будет двух черных пятен. Останется меньшее — он сам. Он поплотнее запахнул доху и крепче обнял девушку.
И тут же понял, что она совсем закоченела.
— Послушай, да ты же ледышка! Обожди, я сейчас разведу огонь…
— Не надо, — остановила она. — Не надо. Ты мне ничем не сможешь помочь.
Павел хотел было встать, но она его удержала.
— Спасибо тебе…
Он отпрянул.
— За что?
Девушка тихо улыбнулась.
— За кусочек весны… Ты прости меня, я сейчас уйду. Мне пора.
— Куда? — глупо спросил Сажин, Девушка вдруг побледнела и закрыла глаза.
— Ты только не бойся, это не будет страшно…
Павел во все глаза смотрел на нее.
— Я просто у иду… И все. Спасибо тебе…
Он хотел что-то сказать, но осекся. Девушка медленно таяла у него в руках. Цвет ее платья становился все бледней, а сама она все прозрачней и прозрачней. Пока не исчезла совсем. Все еще ничего не понимая, Павел осторожно потрогал рукой землю, где только что сидела девушка. Цветок снова закрылся в бутон и низко наклонился. Кустик увядал на глазах.
— Павел! Павел! — Юсика ожесточенно трясла Сажина за отвороты комбинезона. — Павел, очнись!
Он только мычал, но не приходил в себя. Тогда. Юсика принялась из последних сил хлестать его по щекам. Наотмашь, сильно, больно, не щадя. И он с трудом разлепил глаза.
— Цветик… — простонал он, впервые произнеся это имя. Юсика обессиленно опустилась на теплый снег. Павел попытался подняться, оперся на руку, но резкая боль в запястье остановила его. И он вспомнил все. Превозмогая боль, сел.
— Что случилось? — спросил он. И увидел звезды. Черную прорву Вселенной, высыпающую на его голову миллиарды звезд.
— Звезды… — не веря глазам, прошептал он. — Звезды!
— Посмотри туда, — указала Юсика рукой в сторону. Павел повернулся. На горизонте ночными огнями светился город. До сих пор он прятался в чудовищный дисперсии света, опустившейся на Снежану, но теперь открылся взгляду и оказался совсем рядом.
— Дошли… — блаженно улыбаясь, выдавил он.
Он с трудом поднялся и помог встать Юсике. Из его кармана выскользнула плоская коробка ботанизирки и, ударившись о наст, раскрылась. Но они не заметили этого. Они уже шли, шатаясь, поддерживая друг друга, по направлению к городу.
На душе у Сажина было тепло, легко и одновременно грустно. Будто растаял смерзшийся комок, но вместе с болью, которую он причинял, ушло еще что-то. Часть его жизни.
Они ушли, а на снегу остался лежать раскрытый золотой квадрат, похожий на старинный портсигар. Слабый ветерок лизнул его снежным языком, выхватил какие-то черные пожухлые лепестки и, лениво играясь, понес в пустыню.

13

Сразу после старта, по давно укоренившейся привычке Архист Бронер обходил все отсеки корабля. Не нравился ему этот рейс, не нравился с самого начала. Почти тридцать лет прослужил он на транспорте, каботаж приучил его к строгой жизни по графику, и неукоснительное соблюдение режима полета Бронер, как и большинство капитанов транспортного флота, возвел в своеобразный кодекс офицерской чести. Если даже по не зависящим от него обстоятельствам он выбивался из графика, то был хмур и недоволен собой до самого окончания рейса, считая его пропащим, а свою репутацию пунктуального капитана пошатнувшейся. Этот же рейс был вообще чем-то из ряда вон выходящим. Вначале его почти две недели. продержали на базе, не давая разрешения на старт — из туманных объяснений диспетчера он понял только, что не получена ответная посылка о возможности приема транспорта. Молодые практиканты-гляциологи вконец замучили его вопросами о старте. Кроме того, сущим божьим наказанием были бесконечные дебаты в кают-компании о структуре оксида водорода на Снежане, на которых Бронер не столько по праву, сколько по традиционной обязанности капитана должен был присутствовать. За это время он узнал столько теорий об этой самой структуре, что, пройди еще пара недель бездействия, в сердцах оставил бы капитанский мостик и переквалифицировался в гляциологи — по крайней мере, он уже стал кое в чем разбираться и даже понял суть одной из теорий: теории электронного дефекта в молекулярных связях оксида с наложенными на него внутрипротонными искажениями. К счастью для его капитанской карьеры через две недели дали «добро», и он стартовал.
Однако этим все не кончилось. По прибытии на Снежану его заставили в спешке разгружаться, что в общем-то было на руку — возникла эфемерная надежда войти в график. Но с появлением на борту корабля трех пассажиров она улетучилась. Первого пассажира, хотя он и успел зарегистрироваться в бортовом журнале, Бронер еще не видел. Но двое других произвели на него странное впечатление. Он как раз заканчивал перекачку воды из танков корабля в стационарные резервуары, когда на обзорном экране увидел их всходящими по трапу. Бронер закончил операцию перекачки и вышел в коридор, чтобы встретить пассажиров. Нет, они не были акватрансформантами — аква-трансформантов Бронер уже видел, встречался с ними на улицах академгородка, — но их вид поразил его. Точнее, вид высокого мужчины с застывшим лицом и пустым взглядом. Шел он, как слепой, запрокинув голову, механически переставляя ноги. Его вел, полуобняв за пояс, небольшого роста пожилой человек, бритоголовый, в неопрятном, мешком сидевшем на нем комбинезоне; когда они поравнялись с капитаном, бритоголовый поздоровался и попросил провести их в каюту. Высокий же не отреагировал на приветствие Бронера, словно не заметил его, погруженный в отрешенность. Бронер проводил их к каюте, они вошли, но через минуту бритоголовый вышел и заблокировал дверь снаружи. «Замкнул, словно арестованного», — недовольно отметил про себя капитан, но тут бритоголовый подошел к нему и вручил мандат представителя КСЧ, а также приказ Центра управления транспортными перевозками об отмене планового рейса в систему Гарднера и старте корабля на Землю. И Бронер промолчал. Позднее, внося дополнения в вахтенный журнал, он заочно познакомился с пассажирами. Представитель КСЧ назвался кратко — то ли именем, то ли фамилией — Кронс. Два других пассажира были занесены в журнал с именами и фамилиями, но зато без обозначения рода деятельности. Попутчика Кронса звали Редьярд Шренинг, а у первого пассажира было звучное имя известного крелофониста — Одам Косташен. «Соврал, наверное», — подумал тогда капитан. Впрочем, это было не его дело.
Бронер окончил осмотр корабля и вошел в кают-компанию. Все три пассажира находились здесь. Негусто. Пустой рейс. Представитель КСЧ сидел напротив своего товарища, который, вяло ковыряясь в тарелке, уставился пустым взглядом в никуда. Пассажир, назвавшийся Одамом Косташеном, молодой парень с красивым, нервным лицом, сидел в дальнем конце длинного стола и быстро ел, низко наклонившись над тарелкой.
Бронер поздоровался и, подойдя к стойке, заказал себе обед. Затем включил воспроизведение крелофонических записей. Он специально поставил подборку из концертов Косташена. Чтобы посмотреть.
Эффект оказался поразительным. При первых же аккордах пассажиры вздрогнули. Вилка выпала из рук Шренинга, губы затряслись.
— Она… — с трудом выдавил он, и его рот свела судорога боли. — Она любила этот кон… — Он закрыл лицо руками, и его затрясло.
Молодой парень бросил на своих попутчиков растерянный взгляд, лицо его перекосилось, и он, вскочив с места, стремглав выбежал из кают-компании.
— Выключите! — гаркнул Кронс и метнулся к своему спутнику.
Бронер поспешно отключил запись.
Тем временем за столом буквально разыгралась драка. Кронс хотел поднять Шренинга из-за стола и увести, но тот, выкрикивая что-то нечленораздельное, ожесточенно отбивался.
— Да помогите же мне! — крикнул Кронс, бросив на капитана злой взгляд. — Его нужно уложить в постель!
Вдвоем они с трудом доставили сопротивляющегося, рыдающего Шренинга в каюту, уложили в постель, и Кронс надел ему на голову шлем медицинской помощи. Очевидно, шлем был уже настроен, потому что через минуту Шренинг затих, закрыл глаза и уснул.
— Что с ним? — спросил Бронер, но Кронс промолчал. Они вышли в коридор, и Кронс вновь опечатал дверь.
— Кронс, — буркнув, представился он.
— Бронер, — кивнул капитан.
Они молча прошли в кают-компанию. Кронс, смахнув остатки обеда Шренинга в утилизатор, жестом пригласил за стол капитана.
— У вас есть что-нибудь ненавязчивое… только не из крелофонии?
Бронер кивнул. Он подошел к стойке, поставил на воспроизведение что-то из синфаблюза и перенес свой обед на стол.
— Когда-то это называлось сойти с ума… — задумчиво проговорил Кронс, глядя в пустоту. Он тряхнул головой, словно отгоняя от себя какие-то навязчивые воспоминания, и взялся за вилку. — Шренинг был ответственным за проведение акватрансформации.
Бронер растерянно зашарил руками по столу.
— Много… жертв? — тихо спросил он.
Кронс тяжело вздохнул и отложил вилку. Как раз об этом вспоминать не хотелось.
— Двое, — через силу выдавил он. — Первым умер Алек Кратов. Но в этом не было вины Шренинга. У Алека больное сердце… Было. А мы не имели ни одного акватрансформированного препарата…
— А кто второй? — осторожно спросил Бронер. Лицо Кронса болезненно исказилось.
— Второй была его жена, — хрипло сказал он и кивнул в сторону коридора. — И… хватит об этом.
Вспоминать о смерти Анны было тяжело, а говорить — тем более. Нелепая смерть. Нежданная. Когда Шренинг вернулся к себе в лабораторию от Кратова, он не застал в ней Анны. Это не удивило его — работы по акватрансформации были прекращены, и Анна, скорее всего, ушла домой. Словно прощаясь, Шренинг прошелся по лаборатории, заглянул в реанимационный зал… И то, что он там увидел, заставило его похолодеть. Одна из секций работала в автоматическом режиме, и он сразу понял, что Анна находится там. Остановить процесс он уже не мог, и единственное, что ему оставалось, так это ждать. Совершенно машинально он проверил введенную программу и оцепенел. Вместо положенных трех статусграмм Анна поставила лишь одну, да и ту она сняла с себя лишь за час до эксперимента. Шренинг лихорадочно обшарил лабораторию, нашел старые статусграммы Анны и ввел их в приемное устройство. Статусграммы он подобрал, как и положено по методике, с годичным интервалом, но это и было его ошибкой. Анна была на втором месяце беременности, а статусграмма беременной женщины резко отличается от статусграммы ее обычного состояния. Но о ее беременности Шренинг узнал только потом…
— Я, конечно, человек посторонний, — нарушил молчание Бронер, — и не мне, как говорится, судить. Я не знаю, как расценят на Земле происшедшие здесь события. Но мне кажется — это подвиг.
Кронс недоуменно посмотрел на него, вздохнул и принялся есть. Бронер смешался. Кажется, он сморозил глупость.
— Скажите… — медленно проговорил он, пытаясь перевести разговор на другую тему. — А этот, третий пассажир…
Он кто?
Кронс поморщился.
— Одам Косташен, — сказал он, не прекращая есть.
— Родственник известного крелофониста?
— Нет. Он сам.
Бронер удивленно вскинул брови.
— Скажите, пожалуйста!.. — недоверчиво покрутил он головой и тоже взялся за вилку. Он был рад перемене разговора.
— Вы знаете, — доверительно сообщил он, — моя жена просто мечтает попасть на его концерт.
— Не знаю, — безразлично буркнул Кронс. Затем вдруг поднял голову и внимательно посмотрел в глаза капитану. — Вряд ли. По-моему, у него все-таки проснулась совесть.
Капитан непонимающе посмотрел на него. Но Кронс оказался прав. Года через два Бронеру с женой удалось попасть на концерт крелогруппы, в которой раньше выступал Косташен. Им понравилось, несмотря на то что критики отмечали весьма посредственное исполнение, сетуя на отсутствие лидера. Но никто и никогда больше не слышал имени крелофониста Одама Косташена.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

КАМЕНЬ СЛОВА

…И с тех пор все человечество было счастливо, жило долго и умерло в один день.
М. Ковальчук. Из ненаписанного

1

Инструкции по технике безопасности в Пространстве соблюдаются неукоснительно. Только после отправки грузов с транспортного корабля на Нирвану и подтверждения станцией их благополучного прибытия на планету Волошину разрешили воспользоваться межпространственным лифтом. Провожал Волошина второй помощник капитана, с которым он на редкость содержательно провел три недели парамерно-го перехода корабля от Земли к Нирване. У обоих было одно увлечение: история двадцатого века. Правда, второй помощник коллекционировал стереокопии механотехники, в то время как Волошин изучал общественную психологию. Впрочем, это не мешало им вести оживленные беседы, взаимно дополняя друг друга.
Договорившись встретиться на Земле, они тепло попрощались, и Волошин шагнул в кабину МП-лифта. Он еще успел повернуться и поднять в прощании руку, как створки кабины, щелкнув диафрагмой, распахнулись в коридор нирван-ской станции. На Земле перемещение в МП-лифте обычно не ощущалось, но сейчас, в момент щелчка диафрагмы, Волошин ощутил легкое обмирание в груди — сказалась разница гравитационных полей транспортного корабля и Нирваны.
Встречал Волошина многоцелевой кибероид в сизом корпусе для работы при высоких температурах — полутораметровая хитинокерамическая тумба с двумя ярусами тонких многосуставчатых конечностей и маленькой шестигранной головкой, напоминающей приплюснутую шляпку тюбика зубной пасты. На груди кибероида стереокрасками было нарисовано мужское лицо с выражением растерянного удивления — явно шарж на кого-то из сотрудников станции. Кибе-роид поздоровался с Волошиным, извинился, что его не встречает кто-либо из персонала, и попросил пройти в кают-компанию. Несколько конечностей верхнего яруса указали направление — шестая дверь по радиальному коридору. Затем кибероид снова извинился, что не сможет сопровождать гостя, и неспешно засеменил по коридору нижним ярусом конечностей в противоположную сторону. На спине кибероида теми же красками был изображен багровый затылок с обширной плешью. И Волошину ничего не оставалось, как кивком головы поблагодарить удаляющийся затылок и направиться на розыски кают-компании.
Нирванская станция оказалась типовой исследовательской базой, планировку которой Волошин знал достаточно хорошо, хотя нечасто выбирался в Пространство. Еще не видя табличек на дверях, он точно угадывал, что здесь — биохимическая лаборатория, здесь — оранжерея, здесь — центральная рубка связи… Но что-то почти неуловимое, подобно холодку в груди, возникшему в МП-лифте, делало ее непохожей на те несколько аналогичных станций, на которых ему довелось побывать, и в то же время странно знакомой. Это чувство находилось чуть ли_не в запредельной области ощущений и было настолько мало, что Волошин никак не мог уловить его суть. Что-то очень близкое, причем настолько, что атмосфера нирванской станции казалась привычной, домашней, умиротворяющей; в ней бесследно растаяла обычная командировочная собранность, нивелировалось легкое возбуждение, возникавшее у него перед деловым разговором, и появилось назойливое ощущение, будто он вернулся домой и сейчас за этим вот поворотом увидит дверь собственной квартиры.
Как Волошин и предполагал, в кают-компании его никто не ждал. Он бесцельно прошелся по помещению, чисто машинально вырастил из пола кресло, сел.
«Радушно встречают», — с внезапным раздражением подумал он. Буквально неделю назад, уточняя некоторые аспекты деловой жизни середины двадцатого века, он основательно. проработал структуру ведомственной субординации и ее влияние на психику человека. Его теперешнее положение нeвольно ассоциировалось с ожиданием просителя в приемной высокопоставленного лица. Для полного сходства не хватало только окна, в которое надлежало тоскливо смотреть на протяжении нескольких часов.
Вероятно, последняя мысль была сформулирована чересчур четко — сенсорные рецепторы станции уловили ее, и на стену кают-компании в полном соответствии с топографией местности спроецировалось изображение поляны нирван-ского леса.
Солнце уже взобралось в зенит, и от белых глянцевых стволов псевдомицетов слепило глаза. Стеклоподобная пере-ползи-трава в предчувствии полуденного зноя убралась с поляны в тень, обнажив серую кремнистую почву. А посреди поляны неподвижно сидел абориген, издали похожий на стилизованную обтекаемую фигурку Будды. Его кожа на солнцепеке отливала зеркальным блеском расплавленного металла, и казалось, что через мгновение он рухнет на землю лужицей ртути.
— Здравствуйте, — услышал Волошин от двери и обернулся.
В кают-компанию вошел смуглый приземистый мужчина в комбинезоне коммуникатора, стремительно пересек комнату и сел в углу, метрах в трех от Волошина.
— Начальник исследовательской станции на Нирване Ратмир Берзен, — представился он. — Я вас слушаю.
Волошина несколько озадачило, что Берзен сел от него так далеко и руки, по всей видимости, подавать не собирался.
— Здравствуйте, — в свою очередь корректно кивнул он. — Лев Волошин, представитель Комитета по вопросам внеземных цивилизаций.
Берзен смотрел равнодушным пустым взглядом. В его глазах читалась откровенная скука. Начинать деловой разговор с настроенным таким образом человеком не хотелось. Поэтому Волошин перевел взгляд на аборигена, все еще сидящего на поляне, и спросил:
— И давно он так?..
Берзен усмехнулся.
— Третьи сутки. — Он понял уловку Волошина. — Это их обычное состояние. Сейчас. Шестьсот лет назад они были другими… Но с тех пор много воды утекло. Впрочем, по отношению к Нирване будет правильнее сказать: выкипело.
Он заметил, что Волошин, щурясь, смотрит на поляну, и уменьшил яркость изображения.
— Там семьдесят два по Цельсию в тени. А на солнце — близко к точке кипения. Хотя опять же: по земным меркам. На Нирване практически вся вода в связанном состоянии. Точнее, в капиллярном: в растениях и организмах. И точка парообразования около ста пятидесяти градусов. В растениях выше, в организмах ниже. Кстати, — Берзен кивнул на изображение, — здесь очень легко заработать снежную слепоту.
— Знаю. Мне на Земле сделали прививку.
— Прививка помогает восприятию, но от разрушения сетчатки предохраняет весьма слабо. Рекомендую все-таки носить светофильтры.
— Благодарю за совет.
Волошин отвернулся от экрана. За аборигеном можно было-наблюдать часами и не заметить никаких изменений. Только в цвете кожи — на закате ее зеркальность подергивалась палевыми разводами, как на пережженном металле. И все. Полная прострация. Не зря планету назвали Нирвана.
— Приступим к делу? — предложил Берзен.
— Можно, — согласился Волошин. — Месяц назад в наш отдел поступила очередная партия текстов из нирванского информхранилища. Среди них есть отрывок, вероятно, легенды. В нем всего несколько строк: «…И тогда он начал говорить, и говорил долго и страстно, и слышали его везде, куда только мог долететь его голос. И слова его были правильные, отражали суть вещей и будили души… Но когда он кончил говорить, он умер. А слова его стали камнем». Откуда у вас этот отрывок, где и как вы его обнаружили?
Брови Берзена стремительно взлетели.
— Значит, вы прибыли от КВВЦ именно по этому вопросу? — изумленно спросил он и, откинувшись на спинку кресла, беззвучно рассмеялся. В его глазах не осталось и тени отчуждения. — Извините, мы приняли вас за инспектора интендантской службы.
Волошин тоже улыбнулся. Он понял, почему его так встретили. Сотрудники Пространства не любили интендантов — приходилось по две-три недели отрываться от работы для составления деклараций на матобеспечение. Казалось бы, с этим легко могла справиться компьютерно-андроидная служба — ан нет! Интендантам обязательно подавай начальника станции.
— Честно говоря, не ожидал от КВВЦ столь быстрой реакции, — смахнув улыбку, проговорил Берзен. — Встречный вопрос: вы кто по специальности — нирванолог, ксеносоцио-лог, экзобиолог?
— Ксенотекстолог.
Лицо Берзена поскучнело. Здесь явно ждали кого-то более представительного.
— Вот как… И что же вас заинтересовало в этом тексте?
— А вас он не заинтересовал? — в свою очередь спросил Волошин.
— Для того мы здесь и находимся. Но нас интересует реакция КВВЦ.
— Мой приезд и есть реакция. Берзен молча ждал.
— Хорошо. Попытаюсь сформулировать, — уступил Волошин. — До сих пор все нирванские тексты отличались крайним рационализмом. Как я понимаю, это связано со спецификой психологии аборигенов, их физиологическими особенностями бесполого существования. Километры сухих текстов по экономике, праву, социологии, точным наукам, технологиям производств, устройству быта, А в личных текстах — ярко выраженный эгоцентризм отдельного индивидуума в его взаимоотношении с социумом. И вдруг на фоне терабайт жестко выдержанной в сугубо рациональном ключе информации — поэтические строчки. Я буду честен: такое несоответствие стереотипу нирванского социума, сложившемуся за пятьдесят лет изучения, для текстолога подобно шоку и вызывает ощущение фальсификации. Поэтому нас и интересует, откуда у вас этот текст и каким образом вы его получили, поскольку на наш запрос о его подлинности вы ответили утвердительно.
— Понятно… — Берзен побарабанил пальцами по подлокотнику. — Чтобы вы в достаточной мере хорошо во всем разобрались, придется начать издалека. Вы сейчас часто употребляли слово «тексты». Это неверное представление. Информационное наследие нирванской цивилизации, поступаемое к вам в виде переводов на земные языки, считывается с кардинально несопоставимых с земными информационных блоков, представляющих собой феромонные полимерноорга-нические валики, хранящиеся в герметичных металлокерами-ческих кюветах…
— Мне это известно, — с улыбкой заметил Волошин, — Берзен бросил на него быстрый взгляд.
— Разумеется, — согласился он, глядя куда-то в область шеврона на рукаве куртки Волошина. — Было бы глупо предполагать, что текстолог, изучающий нирванское информационное наследие, не знает способа его записи. Но я о другом. Моя основная специальность — психология. Без всяких «ксено-» и «экзо-». И лишь потом: ксенопсихология, социология и прочая. И моей главной задачей на станции является работа с людьми. Так вот, знание — это одно, умение четко сформулировать его — другое, а понимание, осмысливание этого знания — третье. Сказанное относится именно к вашему знанию способа записи нирванской информации. Мне часто приходится сталкиваться с людьми, хорошо изучившими становление, развитие и резкий упадок, точнее, обрыв нирванской культуры по, как вы говорите, текстам. Вольно или невольно, но адаптированные на земные языки тексты наводят исследователя на аналогии, основанные на земном знании и земной психологии. А это как раз и недопустимо. Нельзя сказать, что психология аборигена Нирваны в корне отлична от психологии землянина — все-таки технологическая направленность цивилизаций, как Земли, так и Нирваны, накладывает какие-то общие черты на психику, несмотря на то что с точки зрения биологии мы абсолютно несопоставимы. Но рассматривать общие черты следует только идя от Нирваны к Земле, а не по привычному пути: от известному к чуждому. Такой метод труден, но более эффективен и менее ошибочен.
Берзен нажал на клавишу селектора в подлокотнике кресла, и ему почти сразу ответили:,
— Ткачик слушает.
— Добрый день, Карой, — сказал Берзен. — Ты свободен?
— Занят.
— У тебя эксперимент?
— Нет. Я думаю.
— Извини. — Берзен хотел отключиться, но удержал движение руки. — Случайно не над последней информацией?
— Да.
— Тогда зайди в кают-компанию. Вполне возможно, что ты можешь понадобиться.
Не дожидаясь ответа, Берзен отключил селектор.
— У нас подготовлена специальная вводная кристалло-запись для прибывающих на станцию новых сотрудников, — продолжил он, вновь обращаясь к Волошину. — Несомненно, что многое, может, даже практически все из заложенной в кристаллозапись информации вам известно. Но смысл ознакомления с ее содержимым заключается не в передаче каких-либо новых данных, а в психологической подготовке к работе на станции. В настоящий момент вы прибыли с устоявшимся личным стереотипом представления о нирванской цивилизации, который, в чем нас убедили многократные исследования, основывается исключительно на знании адаптированных на земные языки текстов. Биологическая же основа нирванской цивилизации погребена под спудом усвоенной специалистом информации и зачастую не принимается во внимание, хотя именно через ее призму и необходимо анализировать адаптированные тексты. Поэтому в мою задачу как психолога станции и входит выведение этой информации на поверхность, то есть упорядочение ее в вашей памяти, чтобы затем вы уже оперировали своими знаниями именно с позиции биологической особенности нирванской цивилизации. То есть постарались бы абстрагироваться от земных аналогий и попытались бы заново, с другой точки отсчета, взглянуть на мир Нирваны…
Мерно текущую речь Берзена прервал треск лопнувшей перепонки двери, и в кают-компанию стремительно вошел сухопарый высокий мужчина в комбинезоне космобиолога. Он был чем-то сильно недоволен и, видимо, прямо с порога хотел излить свое раздражение на Берзена. Но, заметив постороннего, от неожиданности смешался. Лицо его удивленно вытянулось, рот приоткрылся, и Волошин без труда понял, на кого сделан шарж на груди кибероида.
— Мы не собираемся применять мнемоскопирование для возбуждения вашей памяти, — спокойно, как ни в чем не бывало, продолжал Берзен, указывая вошедшему на вырастающее из пола кресло. — Вы не мальчик и прекрасно понимаете, что такая перетасовка в вашей голове информации о Нирване способна изменить стройную систему, созданную вами за время многолетних исследований. Мнемоскопирование не входит в нашу задачу, да и, будь она поставлена таким образом, вы. бы, естественно, отказались. Вам просто необходимо вдумчиво ознакомиться с содержанием кристаллозаписи, чтобы затем постараться провести последующий анализ увиденного, услышанного и прочитанного здесь, на станции, именно на основе этой информации.
Волошин неопределенно пожал плечами.
— Карой Ткачик, экзобиолог. Лев Волошин, текстолог из КВВЦ, — представил Берзен.
Волошин и Ткачик кивнули друг другу. И Волошин с удивлением отметил, что лысина у Ткачика отсутствует. В отличие от затылка на спине кибероида.
— Карой, в КВВЦ интересуются твоим текстом.
— В каком смысле? — быстро отреагировал Ткачик. Волошин подобрался. Его насторожило определение «твоим». Нечто подобное он и ожидал.
— В самом прямом, — сказал он. — Что это за текст, каким образом и где он обнаружен; где сейчас находится феромон-ный валик, с которого произведена запись.
Ткачик недовольно пожевал тонкими губами и вопросительно посмотрел на Берзена. Начальник станции был сама невозмутимость.
— Этого текста нет на феромонных валиках, — натянуто ответил Ткачик.
— Тогда каким образом вы его обнаружили? На чем он записан, ведь не на бумаге же, не на дискете, не на кристалле? Или, быть может, вы обнаружили здесь иную форму записи, кроме уже найденной?
Ткачик молчал. В явном замешательстве он смотрел куда-то в пол за спиной Волошина.
— Значит, надо понимать, это все же фальшивка? — попытался разрубить гордиев узел Волошин.
— Нет, — невнятно пробормотал Ткачик.
— Ладно, Карой, — сказал Берзен. — Как это говорилось: от сумы да от… зоны, кажется, не отвертеться. Рассказывай.
Против воли Волошин улыбнулся. Среди многочисленных профессий Берзена профессии историка явно не было.
Ткачик невесело хмыкнул и осуждающе посмотрел на Берзена.
— Вообще-то мы ждали из КВВЦ кого-то более представительного, чем текстолога, — не скрывая разочарования, протянул Ткачик. — Скажем, нирванолога-историографа… либо ксеносоциолога… и, желательно, экзобиолога. Можно и в одном лице. — Он коротко вздохнул, неожиданно оживился и хлопнул себя по коленям. — Да что теперь уж! Перефразируя моего начальника, — саркастически заметил он, — семь бед — один ответ. Может, и лучше, что у вас нет такого ранга. По крайней мере не сможете наложить запрет на наши исследования. — Глядя прямо в глаза Волошину, Ткачик раздельно произнес: — Этого текста действительно нет на феромонных валиках. Это когитограмма одного из аборигенов.
Брови Волошина поползли вверх.
— Каким же образом вам это удалось? — несколько оша-рашенно спросил он.
Ткачик с Берзеном переглянулись.
— Самым обыкновенным. — Ткачик с плохо скрываемым любопытством смотрел в глаза Волошину. — Как с любого мыслящего существа.
Волошин смешался. Результаты мнемо — и когитоскопирования аборигенов были ему хорошо известны. Они давали настолько однообразную картину, что, по мнению одного из нирванологов, ничем не отличались от когитограмм земных муравьев, представляя собой четкую декларацию жизни, напоминающую программу поведения общественных насекомых. Modus vivendi аборигенов заключался в полном отказе от личной жизни индивидуума и был ориентирован исключительно на общественное существование. Причем когитограм-мы аборигенов в разных полушариях Нирваны были абсолютно идентичны, выражались в декламационной форме, не неся в себе образного восприятия, и не совпадали у индивидуумов лишь по фазе. Аборигены напоминали собой автоматы с единой, но индивидуально заложенной программой, знающие, что нельзя ничего делать для себя лично, но не представляющие, как жить единым организмом.
— Только что здесь было высказано лестное замечание, что я не мальчик, — тяжело роняя слова, проговорил Волошин. — Я занимаюсь Нирваной более пяти лет. Может, не будем устраивать проверку на профессиональное соответствие?
Ткачик смутился.
— Да, конечно. Извините. Но данный текст действительно является когитограммой. Только запись ее сделана при не совсем обычных условиях…
Он вновь бросил вопросительный взгляд в сторону Берзена. Начальник станции индифферентно смотрел на поляну нирванского леса. Будто разговор в кают-компании его не касался.
Волошин молча ждал. Пауза затягивалась.
— Хорошо! — решился наконец Ткачик, снова хлопнув себя по коленям. — Начнем, как говорится, с нуля. А здесь — с воды. Как вы знаете, воды на Нирване в свободном состоянии практически нет. Растительный мир существует за счет сорбции паров воды из атмосферы; животный, естественно, — за счет потребления в пищу растений. Правда, кожа животных также обладает способностью сорбировать те крохи воды, которые находятся в атмосфере. Вообще разделение биосферы Нирваны на животный и растительный миры довольно условно: здесь протекают межцарственные трансмутации, вследствие чего органический мир Нирваны и выделен в астробиологической классификации в отдельное межцарство экзотрофическихдиквазикариотов…
— Карой, — остановил Ткачика Берзен, — перед тобой не коллега, а текстолог.
Видимо, не так уж безразлично относился начальник станции к беседе. Кажется, он даже пытался ею управлять, но в какое русло он ее направлял, было загадкой не только для Волошина, но, похоже, и для Ткачика.
— Если Карой сейчас начнет излагать результаты своих исследований, — Берзен по-дружески успокаивающе положил руку на колено Ткачика, — то вам, поскольку вы не экзо-биолог, будет скорее всего малопонятно и, естественно, скучно. Давайте уж лучше я попытаюсь коротко изложить суть появления заинтересовавшей вас когитограммы. Итак, нами было обнаружено, что при определенных условиях, — здесь Ткачик выпрямился, но Берзен сжал его колено и без заминки продолжал объяснять тем же спокойным тоном: — …у аборигенов проявляется параллельное сознание. Первое, уже известное, диктующее псевдогенетическую программу поведения общественного индивидуума, по-прежнему является доминирующим; второе же выражено чрезвычайно слабо и с трудом уловимо, поскольку находится на пределе разрешающей способности нашей аппаратуры. Дополнительную трудность создает огромная скорость его функционирования — где-то порядка на два выше обычной. Поэтому зачастую нам и не удается отснять достаточно цельные, четкие по мысли когитограммы. Точнее, цельных у нас нет вообще. Даже тот текст, ради которого вы прибыли на станцию, является компьютерной компиляцией, хотя вариатор и дает ее девяностопроцентную смысловую гарантию.
Волошина так и подмывало задать вопрос, что же это за особые условия, из-за которых Берзен оборвал объяснения Ткачика и сжимал его колено? Но не задал. Видно было, что Берзен ожидает подобного вопроса, но отвечать на него не намерен. Поэтому он спросил о другом:
— Вы полагаете, что выявленное вами второе сознание являлось доминантным сознанием аборигенов в эпоху «До»?
Что-то изменилось в лице Берзена. Он снова понял Волошина. Психолог он явно был незаурядный.
— Пожалуй, нет… — медленно протянул он и убрал руку с колена Ткачика. — Слишком несовместима метафоричность выявленного сознания с прагматично сухими сведениями ин-формхранилищ. Хотя мы и склонны считать, что какие-то отголоски событий между эпохой «До» и эпохой «После» в выявленном сознании просматриваются.
— Нет, почему же, — внезапно активно возразил Ткачик. — Вполне возможно, что мы имеем дело именно с сознанием эпохи «До», деформированным наложением сознания эпохи «После», которое жестко регламентирует поведение индивидуума. Вероятно, оно могло сохраниться только благодаря деформации в область абстрактной метафоричности, а также резкого ускорения функционирования. Иначе, при одинаковой скорости функционирования обоих сознаний, индивидуума в лучшем случае ждало раздвоение личности, а в худшем — сумасшествие. Полагаю, что в момент перелома эпох так и происходило, хотя сведений об этом мы не имеем. В дальнейшем же сознание эпохи «До», повинуясь инстинкту самосохранения, ушло в подкорковую область, недоступную нашим зондам, и проявляется только в особых условиях.
А вот Ткачику почему-то очень хотелось, чтобы Волошин задал вопрос об особых условиях. Он даже интонацией подчеркнул.
— Это уже из области фантазии, — мгновенно перехватил инициативу Берзен.
— Почему? — подыгрывая Берзену, спросил Волошин и с интересом посмотрел на него. Предмет обсуждения для Волошина отошел на второй план — его все больше занимало упорное желание начальника станции уйти от темы «особых условий».
— Потому что подобная трактовка подразумевает насильственное наложение на психоматрицу индивидуума нового доминантного сознания общественного поведения. А таких данных у нас нет.
— Пока нет, — поправил Ткачик. — Мы еще не исследовали и десятой доли информационного наследия.
— Пока нет и общей теории парамерного пространства — съехидничал Берзен. — Мы сейчас рассматриваем факты, а не гипотезы.
Ткачик хотел что-то возразить, но Волошин, поняв, что спор сейчас перейдет в заурядную перепалку, решил подвести черту.
— Спасибо, — сказал он. — Для начала хватит. Пищу для головы я получил.
— Да, действительно, — согласился Берзен. Похоже, такой финал принес ему облегчение. — Лучше будет, если с подробностями вы ознакомитесь после просмотра нашей кристалле-записи… — Он неожиданно улыбнулся и предложил: — А как насчет пищи для желудка?
— Точно так же, — рассмеялся Волошин. — В меру. Он посмотрел на Ткачика. Ткачик сидел мрачнее тучи.
— Так зачем ты меня сюда приглашал? — раздраженно спросил он Берзена.

2

В столовой за столиком напротив входа в одиночестве обедала худенькая молодая женщина в комбинезоне космо-биолога. Задумавшись о чем-то, она кивком головы машинально поздоровалась с вошедшими, рассеянно задержала взгляд на Волошине… и застыла, похоже не успев прожевать. Глаза ее расширились, потемнели; лицо стал заливать румянец.
Волошин смутился. Откуда она его знает? Симпатичное, ординарное лицо, чуть отстраняющее выражением легкой замкнутости; прямые черные волосы, спадающие на плечи… Что-то очень знакомое было в ее облике — но вот что?
Он отвернулся, подошел к синтезатору и стал заказывать обед. Спиной Волошин ощущал ее взгляд, и это сковывало его. И тут его словно молнией поразило — это же Статиша! Повзрослевшая, перекрасившая волосы и потому не узнанная Волошиным — ее облик десятилетней давности так и не поблек в памяти. Есть расхотелось, в голове воцарила сумятица, и Волошин заказал первое, что пришло на ум.
Легкий салат из свежих овощей и апельсиновый сок появились сразу, а вот вместо грибной солянки окошко выдачи запульсировало красным светом.
Ткачик с любопытством наклонился к дисплею.
— Грибы? — в его голосе зазвучало сдержанное осуждение. — Вы заказали грибы?!
— Ахда, простите, — спохватился Волошин. — Задумался. Он поспешно снял заказ. Одно из правил коммуникатор-ской деятельности гласило, что на планете, где существует разумная жизнь, категорически запрещается употреблять в пищу что-либо биологически близкое по своей структуре к организмам аборигенов. И хотя между земными грибами и псевдомицетами Нирваны пролегала морфологическая пропасть, видимо, правило неукоснительно соблюдалось и тут.
— Как вы смотрите на солянку по-нирвански? — попытался сгладить неловкость Берзен.
— М-м… — смущенно заколебался Волошин. — Пожалуй, откажусь. Я много не ем.
Они взяли подносы, и Берзен подвел его к столику, за которым сидела девушка.
— Тиша, можно разделить твое одиночество? — спросил Берзен.
Статиша кивнула. Темные глаза смотрели на Волошина, как на инопланетянина.
— Наш экзомиколог, Статиша Томановски, — представил, усаживаясь, Берзен. — Прекрасный специалист и очаровательнейшая женщина.
Волошин сел, стараясь не встречаться с ней взглядом.
— А вы — Лев Волошин? — неожиданно спросила она. Волошин выронил вилку и наконец посмотрел ей в глаза. Берзен удивленно вскинул брови и с интересом уставился на Волошина. Ткачик застыл, не донеся поднос до стола.
— Я читала ваши статьи по общественной психологии, — тихо проговорила Томановски. Почему-то она не хотела афишировать их знакомство. Ее глаза разрослись до неимоверной величины, заслонили собой все, и не было сил отвести взгляд, чтобы не утонуть в них. Было страшно до жути и сладко до стыда.
— Ба! — удивленно воскликнул Берзен. — Так это ваша статья о влиянии средств массовой информации на психологию человека двадцатого века? Я как-то не сопоставил вашу фамилию, Лев, с фамилией автора статьи. Тем более что вы Представились только текстологом. А мы, оказывается, коллеги…
Волошин с трудом опустил веки. В ушах шумело.
— Нет, — деревянными губами возразил он. — Я не специалист. Психология двадцатого века мое хобби.
Он наконец вышел из оцепенения, взял вилку и принялся есть, не отрывая взгляда от салата. На душе было муторно. Будто он заглянул в глаза интуиту, и тот вывернул наружу все его подспудное естество.
— Над чем вы сейчас работаете, если не секрет? — спросил Ткачик.
— Над тем же, — невнятно буркнул Волошин. — Трансформация психологии личности под влиянием идеологической пропаганды той или иной доктрины двадцатого века. Фашизм, сталинизм, маккартизм…
Столь явное внимание к его особе было непривычным и выглядело ненатуральным. Не слишком ли много любителей истории собралось на станции? Тем более столь специфического направления… На Земле Волошина знали лишь единицы.
— Сегодня вечером в кают-компании состоится обсуждение нашего доклада по общественной психологии пикью-фи, — тихо, словно одному ему, сказала Статиша. — Приходите, нам будет интересно услышать ваше мнение…
Низко наклонившись над столом, Волошин видел только кисти ее рук, свободно лежащие на столе. Длинные сухие пальцы чуть подрагивали.
— Благодарю, — бесцветно выдавил он. — Но, боюсь, не получится. Я не занимался психологией аборигенов Нирваны. И потом, мне необходимо ознакомиться с вводной кристаллозаписью.
Головы Волошин так и не поднял, боясь снова погрузиться в ее глаза. Он залпом выпил сок и встал.
— Приятного аппетита и спасибо за компанию, — поблагодарил он, глядя в стол, повернулся и пошел к выходу.
— Лев, погодите. Я вас провожу! — окликнул его Берзен, но Волошин, будто не слыша, быстрым шагом покинул столовую.
Только в коридоре, когда перепонка двери захлопнулась за ним, Волошин остановился, перевел дух и прислонился спиной к стене. Лицо пылало. Сбежал! Вот уж никогда не мог подумать, что способен испытывать чувства гимназистки девятнадцатого века…
Минуту спустя из столовой вышел Берзен.
— Лев!.. — позвал он. — А, вы здесь. Вы ведь не знаете, где находится гостевая комната.
— Потому и жду, — нашелся Волошин.
— Идемте. Это на втором этаже.
Они молча поднялись по пандусу на второй этаж, и лишь здесь Берзен заговорил.
— Сейчас я анализирую нашу беседу в кают-компании, — смущенно начал он, — и нахожу свое поведение несколько глуповатым…
Волошин не отреагировал. Он тоже ощущал себя не в своей тарелке после встречи со Статишей.
— Не думал, что разговариваю с профессиональным психологом, — продолжил Берзен.
— Но я уже говорил… — попытался возразить Волошин.
— Образование здесь ни при чем, — перебил Берзен. — Пусть психология — ваше хобби, но статья, с которой я знаком, написана вполне профессионально. Так что не прибедняйтесь. В нашей беседе вы были на шаг впереди меня в оценке ситуации.
— Вы имеете в виду замалчивание темы «особых условий»?
— Именно. Волошин улыбнулся.
— Так в чем дело? Как говорили древние: облегчите душу. Берзен остановился.
— А дело в том, что идея особых условий принадлежит не мне. Ткачику. Это биология. Собственно, я и пригласил Ткачи-ка на беседу, чтобы он объяснил суть эксперимента по снятию вторичных, или, как мы здесь говорим, эховых когитограмм.
Но затем я решил, что такое объяснение, прямо с порога, так сказать, может вызвать у вас активное неприятие методики…
Берзен замолчал, глядя мимо Волошина. Глаза его сузились, уголки губ опустились. Разговор явно не доставлял ему удовольствия.
— Чем же страшна методика? — спросил Волошин. Щека Берзена дернулась.
— Методика некорректна по отношению к законам ком-муникаторской деятельности, — через силу проговорил он.
— Вы хотите сказать: противозаконна? Берзен поднял на Волошина тяжелый взгляд.
— Нет. Я стараюсь всегда быть точным в формулировках. Именно некорректна.
— Пусть так. Но в чем же она, собственно, заключается? Щека Берзена снова дернулась.
— Как, по-вашему, можно назвать человека, судачащего о поступке своего товарища за его спиной? — спокойно произнес он, но лицо у него при этом было как у глубокого старика. — Я думаю, что завтра Ткачик сам вам расскажет суть методики. А может, и покажет… Ваша комната, — указал Берзен на дверь, возле которой они стояли. — Ужин, если не захотите спуститься в столовую, можете заказать по линии доставки… Время у нас адаптированное к нирванским суткам, составляющим двадцать один час тридцать две минуты земного времени. То есть наш час короче земного почти на семь минут… — Берзен замялся. — Кажется, все. До свидания. И… извините.
Он круто развернулся и пошел назад. Волошин посмотрел вслед и непроизвольно отметил у Берзена обширную багровую плешь, как и у стереошаржа на спине кибероида. Кибе-роид оказался бицефалом. Но сейчас это не вызвало у Волошина улыбки. Ошибся Берзен. Слишком высоко оценил его способности как психолога. Может, лишь психологию человека двадцатого века Волошин знал неплохо, почему и подумал, что Берзен, уходя в, разговоре от темы «особых условий», старается скрыть личные просчеты…

3

Псевдоокно в гостевой комнате открывало вид на безбрежное море леса с высоты порядка трехсот-четырехсот метров. Там гулял сильный порывистый ветер, гнул, трепал деревья, веером проходясь по лесу, изредка бросал на окно клочки низких редких облаков. За стеклом было солнечно, но, как почему-то казалось, холодно. Ветер подвывал в несуществующих щелях, вызывая в комнате ощущение промозглого сквозняка — видимо, предыдущий гость нирванской станции был натурой деятельной, живой и не терпел уюта. Это подтверждалось и минимальной обстановкой: лишь узкое жесткое ложе да стереопроектор у изголовья.
— Вы наш новый гость? — осведомилась комната.
— Да. Лев Волошин, текстолог из КВВЦ. Можно просто Левушка. — Волошин улыбнулся. Он любил фамильярничать с системой жизнеобеспечения. Иногда получались довольно забавные пассажи.
— Желаете что-либо перестроить в комнате?
— Пока нет. Пока я желаю принять душ.
— Пожалуйста.
Дальняя стена комнаты разошлась, и Волошин увидел небольшую голую площадку на вершине скалы, с которой открывался все тот же вид на лес.
— Это что — душевая? — недоверчиво спросил он.
— Да.
— Гм… — непроизвольно вырвалось у Волошина. Слов он не нашел.
Он вырастил стол, вынул из кармана систематизатор, положил на столешницу. Затем разделся, опустил одежду в приемный люк реактиватора и шагнул в душевую. И если бы не пронизывающий ветер, швырнувший его на стенку душевой кабинки, то он непременно распластался бы на полу от бешеного удара ледяного ливня, обрушившегося сверху.
— Спинку потереть, Левушка? — интимно осведомилась система жизнеобеспечения.
— Воду горячую! — придушенно заорал Волошин. — Убери ветер!
Ветер, швырявший его от стенки к стенке так, что создавалась жутковатая иллюзия, будто через мгновение он полетит вверх тормашками с головокружительной высоты, исчез, ударили горячие струи.
— Тише! — снова заорал Волошин. — И вообще подключи ко мне свои сенсоры!
Предыдущий гость-спартанец явно не любил, чтобы ему потворствовали, и выбирал режим жизни вопреки желаниям своего организма.
«Вот и первый пассаж, — запоздало подумал Волошин, вспомнив реплику системы жизнеобеспечения по повйду своей спины. — Один — ноль, только не в твою пользу».
Горячий душ сменился теплым, затем последовал комплекс биритмичного массажа, вода отключилась, а ионный душ быстро высушил тело. Волошин вышел из кабинки, и тут же в стене открылась ниша реактиватора с освеженной одеждой.
Лев оделся и принялся за переустройство комнаты. Первым делом погасил окно, но другого изображения не вызвал — во время работы он любил замкнутое уединенное пространство. Стол передвинул в угол, зажег над ним яркий точечный светильник, освещавший только столешницу, — от чего вся комната погрузилась в полумрак, вырастил жесткое кресло с подвижной спинкой. Затем занялся ложем — расширил его, умягчил и застабилизировал. И только потом взял в руки кристаллозапись, лежавшую на предметном столике стереопроектора.
Псевдоожиженный наполнитель кюветы был закристаллизован лишь наполовину — значит, сеанс рассчитан не более чем на пять часов. Волошин подбросил кювету в руке и неожиданно вспомнил, как долго и обстоятельно Берзен уверял его в том, что они не собираются проводить мнемоскопи-рование. Поколебавшись, он все же вставил кювету в сенсорный анализатор. Как и положено для любой кристаллозаписи суггестия изложения оказалась в норме, то есть в пять раз ниже, чем у учебно-воспитательной. Никто не собирался навязывать Волошину свою волю.
Хотя рядом никого не было, Лев густо покраснел. Все-таки углубленное изучение психологии человека двадцатого века наложило на него свой отпечаток: невольно и он начал подозревать, что кто-то ведет с ним двойную игру.
Он сел в кресло и поставил на стол кювету кристаллозаписи. Взгляд скользнул с нее на систематизатор, и ему вдруг захотелось послать к черту свои обязанности текстолога и заняться любимым делом. Желание было понятным — именно по ночам он совершал свои экскурсы в историческую психологию.
Система жизнеобеспечения уловила двойственность и нерешительность его поведения и предложила третий вариант:
— Быть может, Левушка поужинает?
— Нет! — вспылил Волошин. — Попрошу полностью отключиться и реагировать только на устные команды!
Он отодвинул систематизатор на край стола в тень — подальше с глаз, — отослал в стену стереопроектор и запросил текстуальный транслингатор. Вообще-то он не чуждался сте-реопро грамм, но только в качестве отдыха и развлечения, работать же предпочитал с печатным текстом. Причем предпочитал читать не с дисплея, а с отпечатанных листов. По его мнению, только тогда у человека вырабатывался четкий взгляд на исследуемую проблему.
— В настоящий момент в системе нет свободных транслингаторов, — сообщила система жизнеобеспечения. — Если вы согласны подождать, то через двадцать одну минуту вам доставят его со склада. При срочной работе вам может быть предоставлен резервный транслингатор из зала перевода нирванских информкювет. Но этот транслингатор подлежит возврату в течение десяти минут.
— Нет, спасибо. — Лев бросил непроизвольный взгляд на систематизатор. — Транслингатор будет необходим мне постоянно. Доставляйте со склада, я подожду.
Транслингатор прибыл через девятнадцать минут, что при скрупулезной точности системы жизнеобеспечения вызвало у Волошина недоумение. Впрочем, он тут же вспомнил, что его биочасы по-прежнему отмечают земное время. Он хотел было подстроить их под нирванское, но махнул рукой. На Нирване Лев рассчитывал провести не более двух недель, а всякая перестройка организма являлась не очень приятной процедурой.
К его удивлению, среди фактурного материала, который транслингатор предложил для печати, оказалась и бумага, что и у земных транслингаторов встречалось нечасто. Бумагу практически вытеснили пластики, и ему, книжному червю, пропитанному бумажной пылью, было немного грустно, когда в архивах он получал вместо пожелтевшего, чуть ли не рассыпающегося в руках оригинала газеты ее пластиковую копию. Поэтому, вложив кристаллозапись в приемное окно, Лев с удовольствием заказал текст именно на бумаге.
Транслингатор мягко загудел, и на предметный столик аккуратной стопкой стали осыпаться листы отпечатанного текста. Дохнуло теплым запахом бумаги, и Волошин неожиданно понял, почему нирванская станция показалась ему столь привычной и знакомой буквально с первых минут. В коридорах станции ощущался неистребимый и в то же время еле уловимый запах книжной пыли. Настолько привычный Волошину, что с ним невольно ассоциировалось понятие уюта и родного дома.
Лев улыбнулся. Настроение сразу улучшилось. Транслингатор мелодично звякнул и сменил освещение предметного столика на зеленый свет. Против ожидания стопка листов оказалась довольно тощей.

Общие сведения о биологических и социальных особенностях нирванской цивилизации» (краткое популярное изложение), — прочитал он на первом листе, отложил его в сторону и, удобнее расположившись в кресле, принялся знакомиться с текстом. 
Postquasifungi sapiens nirvanaei — гетеротроф с рудиментарной аутотрофией эпидермиса. Межцарство дикариотов Нирваны. Выделение биоценоза Нирваны в особое межцарство обусловлено цитологическими особенностями органического мира. Основа клеточного строения — биодипольный дицитоид с пространственно симметрично ориентированными клеточными и ядерными органоидами относительно центра разделительной мембраны (рис. 1, стр. 2). 

Брови Волошина полезли на лоб. Из прочитанного он уяснил только то, что ему следует обратиться к рисунку на следующей странице. Он и обратился.
Цветная стереокартинка с экспозицией в четыре минуты демонстрировала основу нирванской жизни — диклетку, напоминающую два сильно сдавленных между собой воздушных шарика. В ее центре на разделительной мембране находилось двойное ядро, повторяющее своей конфигурацией диклетку. Как в самой диклетке, так и в двойном ядре перемещались какие-то образования. Изредка, достигнув мембраны, они застывали на несколько секунд, а затем вдруг оказывались по другую сторону мембраны и продолжали движение. Возникшие на рисунке красные стрелки показали, что передвижение образований в клетке происходит попарно симметрично ее центра, точно так же, как и скачок через разделительную мембрану. Спустя четыре минуты экспозиция закончилась, изображение мигнуло и стало повторяться.
Волошин затребовал светокарандаш, возвратился к первой странице и, пометив непонятные слова, запросил их толкование. Через мгновение на предметный столик транслингатора опустился лист бумаги.

Postquasifungi sapiens nirvanaei — эволюнт псевдогриба разумный нирванский. Представитель разумной расы планеты Нирвана. 
Гетеротроф — организм, метаболизм которого основан на усвоении органических веществ. 
Рудиментарная аутотрофия эпидермиса. — способность кожи к усвоению минеральных веществ, практически утраченная в процессе эволюции вида. 
Межцарство дикариотов (межцарство экзотрофических диквазикариотов) — согласно систематике органического мира Пространства особое промежуточное царство организмов с необычной диклеточной структурой (характерно исключительно для органического мира Нирваны). 
Биоценоз — замкнутая экосистема живых организмов, ограниченная рамками среды обитания и характеризующаяся отношениями животных между собой и окружающей средой. 
Цитологические особенности — особенности клеточного строения. 
Биодипольный дицчтоид — двухбиополюсная двойная клетка. Строение живой клетки, характерное исключительно для органического мира Нирваны. 
Органоиды — постоянные структуры животных и растительных клеток. 

Волошин перечитал начало. Теперь, в первом приближении, было хоть что-то понятно. Он попытался читать дальше, но наткнулся на ту же терминологическую абракадабру.
«Ничего себе — популярное изложение!» — подумал он, собрал листы и положил их на предметный столик транслин-гатора.
— Попрошу адаптировать текст для человека, далекого от биологии, — сказал он.
Транслингатор мигнул освещением, зажужжал, и на стопку листов опустился блестящий штатив. Страницы веером зашелестели, и эта операция напомнила Волошину работу аппарата по пересчету денежных купюр из коллекции второго помощника капитана. Затем пачка разделилась на две стопки, которые, зашелестев навстречу друг другу страницами, вновь сдвинулись в одну. Пачка стала толще. А вот это уже напоминало манипуляции крупье с картами — интересовался когда-то Волошин психологией азартных игроков.
Штатив втянулся в корпус транслингатора, предметный столик мягко осветился зеленым светом — операция адаптации текста закончилась. С некоторым предубеждением Лев взял стопку листов. Название осталось прежним, зато текст претерпел коренные изменения.

Разумный мир Нирваны представлен единственным видом: 
Postquasifimgi sapiens nirvanaei — эволюнт псевдогриба разумный нирванский. Тривиальное название вида дано первооткрывателями на основе некоторых цитологических аналогий (аналогий клеточной структуры) с земными организмами (в частности, с царством грибов — Fungi). 
1. ЦИТОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ОРГАНИЧЕСКОГО МИРА НИРВАНЫ  
Клеточное строение организмов Нирваны представляет собой уникальное явление в космической биологии, не встречающееся не только на Земле, но и в изученной Вселенной, что и обусловило выделение органического мира Нирваны в особое межцарство диклеточных организмов (дикариотов). Основа строения органического мира Нирваны — псевдодиплоидная (здесь: лжедвуполая) экзоклетка. (Далее следовал уже известный Льву рисунок.) Изучение внутреннего строения диклетки показало значительные различия в органоидах (составляющих клетки) между земными и нирванскими организмами, но данная работа не ставит своей целью рассмотрение этого аспекта. Следует лишь упомянуть, что расположение идентичных органоидов внутри диклетки строго симметрично центра, и при их перемещении в определенный момент наблюдается инверсия (взаимный переход) парно симметричных органоидов из одной клетки в другую через разделительную мембрану. Согласно гипотезе Майлетского эк-зоцитологического центра инверсия является необходимым условием репродукции (воспроизводства) любого нирванского вида. 
Применяемый термин «репродукция», хотя и не является полностью адекватным, наиболее близок к существу процесса, смены поколений нирванских организмов, поскольку, по нашему мнению, термин «размножение» для органического мира Нирваны абсурден. Точно так же неприемлемым является и разделение органического мира Нирваны на растительный и животный миры. Дело в том, что организм одного и того же вида обладает способностью к трансмутации (здесь: к перевоплощению), выражающейся в резкой перестройке функциональных систем с аутотрофии (усвоение минеральных веществ) к гетеротрофии (усвоение органических веществ) и наоборот. Что, в свою очередь, сопровождается изменением способа существования от оседлого к миграционному. Проще говоря, нирванские организмы обладают достаточными степенями свобод к многократному, в зависимости от условий, переходу от растительного существования к животному. 

Следующая стереокартинка продемонстрировала Волошину трансмутацию вида Quasifungisauros nirvanaei. В течение тридцати восьми суток, спрессованных на видеокартинке в пять минут, серая пористая бесформенная гора псевдомицета преобразовалась в блестящего, словно из полированного металла, слоноподобного псевдоящера, который, еще не закончив трансмутацию, принялся пожирать растущий рядом псев-домицет с тривиальным названием «гордиев узел», напоминающий своим видом моток хаотично запутанной проволоки.
Пожалуй, единственным представителем органического мира Нирваны, не претерпевающим трансмутацию и постоянно существующим только в гетеротрофной форме, можно считать вид Postquasifiingi sapiens. При этом следует воздержаться от определения «является», поскольку, по заключению Института экзо-биологии, вид искусственно препятствует своей трансмутации в аутотрофное состояние, в то время как имеются все предпосылки для такого метаморфоза. Вместе с тем следует указать, что заключение Института экзобиологии основано лишь на косвенных данных, вытекающих из многолетних наблюдений за жизнью и поведением отдельных особей вида, так как чисто биологические исследования, по вполне понятным этическим соображениям, не проводились.
«Еще бы, — саркастически хмыкнул Волошин. — Кто бы вам позволил анатомировать живое разумное существо. А мертвых у них нет».

2. РЕПРОДУКЦИЯ ВИДА POSTQUASIFIINGI SAPIENS  
Как уже говорилось, вид Postquasifiingi (обиходное название по аббревиатуре — пикьюфи) единственный из организмов Нирваны, который можно было бы отнести к Царству Животных, несмотря на сохранившуюся рудиментарную способность кожи к осмотической аутотрофии. Однако такое выделение вида до сих пор остается под вопросом по выше приведенным причинам. 
По земным понятиям никьюфи — существа бесполые. Способ их репродукции не имеет аналогов в космической биологии и получил название симбиозной репродукции (репродукции на основе биологической взаимопомощи двух видов). Репродукция пикьюфи осуществляется путем симбиоза с видом Pseudomycota bigenericus (псевдогриб двуродящий) и происходит следующим образом. В достигнувшей определенного возраста (около двухсот земных лет) особи пикьюфи спонтанно (самопроизвольно) начинается неуправляемая инверсия внутриядерных органоидов, которая, но предположению того же Майлетского экзоцитоло-гичсского центра, включает генетическую программу воспроизводства, вынуждающую особь прекратить любого рода деятельность и побуждающую к единственному действию: поискам особи вида Pseudoinycota bigenericus, находящейся в гетеротрофной форме. Особь Pseudomycota bigenericus поглощает особь пикьюфи, при этом наблюдается цитологическая-трансформация (перестройка) обеих особей в новый организм: так называемую диматрицу межвидовую. Бйодипольные дицитоиды обеих особей расщепляются, а затем цитоид вида Pseudomycota bigenericus воссоединяется с цитоидом вида пикьюфи, образуя новые сим-биозные биодипольные дицитоиды. Поскольку клеточная масса особи Pseudomycota bigenericus во много раз превосходит клеточную массу особи пикьюфи, наблюдается от четырех до двадцати аналогичных операций, пока не достигается практически полное клеточное равновесие. После этого диматрица межвидовая трансмутирует в аутотрофное состояние и существует в нем довольно продолжительное время (от пяти до тридцати лет), не подвергаясь никаким цитологическим изменениям. Затем, по необъясненным до сих пор причинам (как установлено, ни внешние факторы: сезонные изменения, температура, освещенность, время суток и т. п.; ни чисто биологические: как, например, скорость метаболизма, — не оказывают влияния на продолжительность предваряющего репродукцию периода), начинается бурная инверсия клеточных и ядерных органоидов. Однако дальнейшая внутриклеточная трансформация диматрицы межвидовой не изучена из этических соображений, поскольку исследования могли повлиять на процесс репродукции. Поэтому о происходящем можно судить лишь на основе визуальных наблюдений. 

На очередной стереокартинке была изображена огромная белая масса бесформенного псевдогриба в масштабе один к пятидесяти. Время экспозиции составляло девять минут, скорость — тридцать суток в минуту. Экспозиция включилась, и в строке отсчета суток быстро замелькали цифры. В течение первых двадцати-тридцати суток псевдомицет приобрел шарообразную форму, а затем стал медленно темнеть. По его поверхности заструились концентрические деформации, словно внутри завращались огромные лопасти, смешивающие вязкую тестообразную массу. На сто тридцатые сутки, когда псевдогриб приобрел темно-коричневый блестящий цвет, деформации поверхности прекратились, а на сто сорок вторые сутки псевдогриб начал быстро сморщиваться. Скорость экспозиции резко упала до трех суток в минуту. На сто сорок шестые сутки псевдогриб сморщился примерно наполовину, на нем образовался отросток, который лопнул, и изнутри, как из земного гриба дождевика, ударила слабая струйка фиолетового спорового дыма. «Споры вида Pseudomycota bigenericus»,  — появилась объясняющая надпись. На сто сорок седьмые сутки кожура псевдогриба стала растрескиваться, а затем распалась, обнажив лежащие на дне шарообразные, сильно припорошенные спорами, образования. За следующие двое суток образования приобрели форму аборигенов, при этом хорошо было видно, как их поверхность активно поглощает споровый порошок. «Эмбриональная гетеротрофия эпидермиса (зародышевое питание через кожу органическими веществами)»,  — пояснила следующая надпись.
И на сто сорок девятые сутки уже вполне сформировавшиеся репродуцированные особи пикьюфи зашевелились, а затем самостоятельно покинули вконец рассыпавшееся чрево псевдоматери.
Экспозиция закончилась.

Из предложенной экспозиции можно предположить, что в момент репродукции происходит обратная реконструкция дици-тоидов с воссозданием зародышевых форм вида Pseudomycota bigenericus (споровый порошок) и вида пикьюфи (эмбриональная форма). Численность репродуцированных особей пикьюфи не зависит от количества особей, вступивших в симбиозную репродукцию (может быть больше, может быть меньше), и не поддается анализу, так как природа этого явления не выяснена. Также не выяснены факторы, стабилизирующие общую численность пикьюфи на планете (за пятьдесят лет изучения она остается практически постоянной, хотя, по имеющимся данным, намного меньше существовавшей в эпоху «До»). Вместе с тем установлено, что часть информации, полученной особью за период своего существования, передается по наследству и проявляется затем в так называемом интуитивном мышлении, что в общем-то подтверждается сведениями из нирванских информхранилищ. Так в эпоху «До» существовало разделение общества на кланы, члены которых вступали в симбиозную репродукцию только со строго определенными, «клановыми» особями Pseudomycota bigenericus. 
Подобный способ репродукции на Нирване более не встречается. По гипотезе Института морфологических исследований экзокультур (Института по исследованию возникновения и развития внеземных культур), основанной на данных реконструктивного анализа филогенеза (исторического развития организмов), вид пикьюфи мог появиться только в результате искусственно направленной мутации. По той же гипотезе современный вид пикьюфи — искусственный эволюнт предшествующей ему расы Protoquasi-fungi sapiens, чья цивилизация имела биологическую направленность и трансформировала сама себя. 

3. СПОСОБЫ ОБЩЕНИЯ И ПЕРЕДАЧИ ИНФОРМАЦИИ  
Общение особей пикьюфи между собой осуществляется на основе интактильной гиперосмии (неконтактного сверхобоняния). Информационным носителем являются молекулы феромо-нов, продуцируемые так называемым «одорантно-речевым» органом, не имеющим аналогов в космической биологии по широте испускаемого спектра. Обнаружение феромона происходит не хемо-рецептивно, как, скажем, воспринимают запахи органы обоняния земных животных, а дистанционно, рецептивным полем. При этом определяется не только сам феромон, но и пространственная конфигурация молекулы, также несущая информацию. Чувствительный порог восприятия составляет приблизительно одну молекулу в кубическом метре (к сведению: наиболее высокий чувствительный порог восприятия некоторых земных насекомых не превышает ста молекул в кубическом сантиметре). Наряду с чувствительным порогом существует и так называемый шумовой (мешающий) порог, который при малых концентрациях феромонов составляет одну молекулу определяемого вещества на сто заглушающего. При увеличении концентраций шумовой порог резко возрастает и при концентрации феромонов более одной молекулы в кубическом сантиметре составляет уже девять молекул к десяти. То есть информация первого феромона улавливается только при условии практически одинаковой концентрации со вторым. 
На этом принципе основана запись информации на одорирующих феромонных валиках: феромоны наносятся на инертный одорирующий носитель таким образом, что при их сублимации (переходе в газообразное состояние) в воздухе достигаются практически равновесные концентрации. Феромонные валики хранятся в металлокерамических кюветах особого устройства (рис. 4, стр. 11), позволяющих производить последовательную считку информации. 

Что-что, а устройство нирванской информационной кюветы Волошин знал досконально. Впрочем, следуя совету Берзена, он все-таки внимательно ознакомился с рисунком. Кюветы представляли собой полые трубки, внутри которых находился полимерноорганический одорирующий валик, приводимый в поступательно-вращательное движение заглушками на концах трубки. Молекулы феромонов истекали из кюветы через трехмикронное отверстие в стенке, и их состав менялся по мере движения феромонного валика. Информативная емкость полимерноорганического валика была в среднем от ста пятидесяти до шестисот гигабайт, хотя его фе-ромонный состав не превышал пятиста ингредиентов, переходящих в аэрозольное состояние. Столь высокая информативная емкость объяснялась тем, что каждая отдельная аэрозольная частица включала в себя до пятнадцати молекул различных феромонов и несла в себе не битовую, апиктогра-фическую информацию.
Волошин обреченно вздохнул и снова вернулся к тексту.

4. ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА ОБ ОТКРЫТИИ И ИЗУЧЕНИИ НИРВАНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ  

— Наконец-то, — буркнул Волошин. Ему было тяжело читать сугубо научный текст из чрезвычайно далекой для него области. Тяжело и неинтересно. Азы биологических особенностей аборигенов Нирваны он знал давно. Правда, лишь в общих чертах, но большего ему и не требовалось. Но когда начал знакомиться с исторической справкой, то неожиданно поймал себя на мысли, что теперь известные ему сведения воспринимаются несколько иначе. Словно с глаз пали некие шоры и он видит нечто новое, на что до сих пор не обращал внимания.
Волошин отложил листы и заказал чашку кофе. Берзен был прав. За годы работы знание биологических особенностей аборигенов Нирваны оказалось похоронено под спудом адаптированных текстов информационного наследия цивилизации пикьюфи. Адаптированный перевод невольно вызывал в сознании пользователя метафорическую деформацию, так что казалось, будто он имеет дело с несколько экзотическим, но все же человеческим обществом. Вводная же кристаллозапись Берзена возвращала пользователя на исходные позиции, снимая невольный эффект метафорической деформации.
Неторопливо прихлебывая горячий кофе, Волошин по достоинству оценил внезапно создавшуюся ситуацию. Все-таки Берзен не зря ел свой хлеб. Настроение приподнялось, и он, не допив кофе, вновь обратился к тексту.

Планета Нирвана открыта шестьдесят девять лет назад в системе звезды ЕН 13018 и зарегистрирована в астронавигаци-онном атласе как землеподобная планета с кислородосодержа-щей атмосферой, автоматическим зондом, исследующим триста восемьдесят шестой сектор Пространства в соответствии с многоцелевой программой Картографической службы. Спустя два года после открытия на Нирвану высадилась комплексная экспедиция Центра космических исследований, проработавшая здесь полгода. Разумной жизни на планете экспедиция не обнаружила, зато были найдены многочисленные следы некогда существовавшей технологической цивилизации. По экспертной оценке цивилизация исчезла с лица планеты сравнительно недавно: порядка шестисот (плюс-минус пятьдесят) лет назад. Первоначальные гипотезы о космических и планетарных катаклизмах (резко возросший уровень космического излучения, землетрясения), социальных конфликтах (войны, революции), чисто биологических факторах (эпидемии), могущих привести к гибели цивилизации, не нашли подтверждения. Жилые строения, технологические сооружения и т. п. подверглись разрушению только в результате старения и обветшания. В то же время не было обнаружено и останков представителей цивилизации. 

«Естественно, — подумал Волошин. — Какие еще останки при таком способе репродукции. Впрочем, тогда многое не было известно…»

Аргументированных гипотез исчезновения цивилизации нет до настоящего времени. 
Исследование органического мира показало, что наиболее высокоразвитым видом, могущим претендовать на экологическую нишу разумного существа в биоценозе планеты, является вид Postquasifungi pseudosapiens. Однако более детальное изучение вида на основе анализа когитограмм (мыслезаписи) отдельных особей дало негативный результат, согласно которому вид находится на уровне, сравнимом с уровнем развития общественных насекомых с жестко заданной, вероятно генетической (наследственной), программой поведения. 

«Ну уж здесь можно было и не давать пояснений, — хмыкнул Волошин. — Совсем меня за идиота принимают».

Вместе с тем жестко заданная программа поведения, по которой каждый индивидуум обязан подчинить личные интересы интересам всего вида для жизни сообщества единым организмом, выглядит абсурдной, поскольку отсутствует какая-либо цель существования такого общественного организма. Наличие программы отсутствия цели жизни приводит к полной апатичности каждой отдельной особи, замедленной реакции на внешние раздражители, заторможеиности сознания и длительному погружению в прострацию (столь алогичное психическое состояние вида Postquasifungi и послужило основой для названия планеты). Просчитанная на вариаторе вероятность жизнеспособности вида дала лишь две десятых, в то время как степень выживаемости вида в экологической нише биоценоза не должна быть ниже пяти десятых, иначе он однозначно обречен на вымирание. Тем не менее численность вида Postquasifungi за последние пятьдесят лет сохраняется на одном и том же уровне, что представляет собой нонсенс. 
Все вышесказанное позволило выдвинуть две альтернативные гипотезы. Согласно первой особь вида Postquasifungi является искусственным биологическим объектом, созданным исчезнувшей разумной расой Нирваны; согласно же второй — она и есть тем самым представителем разумной расы, деградировавшей в результате насильственного наложения на сознание генетической программы общественного поведения. Обе гипотезы долгое время оставались равноправными, поскольку не подтверждались фактическим материалом, способным пролить свет на проблему — не было обнаружено не то что какого-либо информационного наследия, но даже ни одного изображения представителя разумной расы. 
По возвращении комплексной экспедиции на Землю и на основации ее доклада Центр космических исследований совместно с Комиссией по вопросам внеземных цивилизаций подготовили Положение о статуте планеты Нирвана звездной системы ЕН 13018, согласно которому она не подлежит колонизации по следующим причинам: 
1 …неустановления причин исчезновения ранее существовавшей на планете технологической цивилизации; 
2 …отсутствия на планете свободной воды; 
3 …высокой температуры на поверхности планеты, даже в самые прохладные сезоны не опускающейся днем ниже 50 °C. 
Кроме того, согласно пункту первому, на планете запрещено проведение любых частных исследований. 

«Странное резюме, — с недоумением отметил Волошин. — Для объяснения невозможности колонизации Нирваны хватило бы и одного — любого из пунктов…»

Через два года на Нирвану прибывает совместная экспедиция отделения экзоархеологии КВВЦ и Института экзобиоло-гии, которая основывает на планете стационарную научно-исследовательскую станцию. С тех пор изучение Нирваны проходит планомерно и последовательно. Через четыре года экзоархеологи на основании параметрического анализа жилых помещений, предметов обихода, транспортных средств, средств по управлению и ведению технологических процессов производств и пр. с вероятностью в девяносто две сотых подтверждают, что вид пикьюфи является именно той самой деградировавшей разумной расой. 
Спустя семь лет при раскопках в центре одного из мегаполисов вскрывают подземное информхранилище. Однако определение его истинного предназначения растягивается еще на шесть лет. 
Следует сказать, что ранее в жилых помещениях находили металлокерамические кюветы, заполненные разложившейся органикой, но что они собой представляют и какую роль выполняли в жизни нирванского общества, оставалось неясным. Впрочем, таких предметов неидентифицированного назначения насчитывалось на то время более полутора тысяч (семьдесят шесть процентов), суть применения большинства которых, кстати говоря, была определена благодаря последующей расшифровке информационных записей на полимерноорганических валиках. 
В информхранилище сложной системой естественного охлаждения поддерживалась постоянная температура в 12,4 °C, что позволило сохраниться полимерноорганическим валикам внутри кювет. Собранная информация о подземном хранилище и металлокерамических трубках вместе с биологическими данными особи иикьюфи были заложены в вариатор, который и выдал ошеломляющий результат, что полимерноорганические валики внутри кюветы являются информационными носителями гипе-росмического характера. Однако расшифровка записей была осуществлена лишь двенадцать лет назад, на основе моделирования хеморецепторного (здесь — обонятельного) органа восприятия пикьюфи и ассоциативной переработки воспринятой i и-перосмической информации. 

5. ИСТОРИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА СОЦИАЛЬНОГО УСТРОЙСТВА НИРВАНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ  
История развития и упадка нирванской цивилизации условно подразделяется на два этапа: эпоху «До» — собственно, само существование технологической цивилизации, и эпоху «После» — до сих пор необъясненной внезапной деградации общества, взрывообразно приведшей к самоликвидации цивилизации около шестисот лет назад. В настоящее время в результате проводящейся расшифровки нирванских информкювет имеются обширные сведения о социальном устройстве нирванского общества эпохи «До», и в то же время полностью отсутствует какая-либо информация об эпохе «После», кроме последних пятидесяти лет непосредственного изучения Нирваны. И если этот факт еще можно объяснить тем, что ни у одной деградировавшей личности пикьюфи не замечено и намеков к стремлению вести какие-либо феромонные записи, то отсутствие даже минимальной информации о социальной катастрофе «смутного времени» — периоде перелома между эпохами — вызывает удивление. Создается впечатление, что социальная катастрофа произошла внезапно, спонтанно и взрывообразно без всяких на то предпосылок, и, похоже, причины ее имеют не внутренний характер, а внешний. Хотя данный вывод может оказаться неверным, поскольку на настоящее время расшифровано немногим более десяти процентов сведений из информхранилищ. 
Социальное устройство технологической цивилизации пикьюфи имело сложную и разветвленную структуру, основанную на взаимодействии разобщенных кастовых родов. Кастовый род представлял обособленное образование особей, специализирующееся на определенном виде деятельности и генетически рафинирующее свои профессиональные навыки посредством воспроизводства из сугубо клановои грибоматрицы. Так, например, известны касты врачевателей, пищевиков, торговцев, металлургов… 

Неожиданный стук в дверь оторвал Волошина от работы. «Час пятьдесят две минуты, — машинально отметил он по биологическому хронометру. — По-местному, где-то третий час ночи… Кому это не спится?»
— Входите! — разрешил он.
Перепонка двери лопнула, и Волошин остолбенел. В дверном проеме стояла Томановски.
— Можно? — скованно спросила она.
— Да-да, пожалуйста… — совсем растерялся Лев и суетливо вырастил ей кресло возле самой двери.
— У нас только что закончился бурный диспут в кают-компании по общественной психологии пикьюфи… Я проходила мимо… Вижу, ты не спишь… — Статиша говорила быстро, словно оправдываясь, и явно смущаясь. — Жаль, что тебя не было.
Она села и застыла в неестественной позе. В комнате повисла неловкая тишина. Вокруг Томановски словно скопился полумрак, и благодаря ему ее широко распахнутые глаза не вызывали сейчас у Волошина того странного, муторного состояния, как днем в столовой. Лев немного успокоился и безбоязненно посмотрел в них. И не ощутил того момента, когда все-таки ее взгляд стал оказывать на него магическое действие. На этот раз Лев погружался в глаза Статиши медленно, спокойно, будто засыпая.
— Я… не помешала? — неуверенно, натужно выдавила из себя Статиша. Казалось, говорила не она, а кто-то со стороны — ее напряженная неудобная поза ничуть не переменилась, губы не дрогнули.
Вопрос долго, мучительно долго, окольными путями доходил до сознания Волошина.
— Что? — запоздало отреагировал он. — Да нет…
Чтобы избавиться от наваждения, он прикрыл веки и опустил голову.
— Кофе хочешь? — нашелся он.
— Хочу, — снова словно со стороны прошелестел ответ. Волошин заказал кофе для гостьи, и в комнате опять повисло неловкое молчание.
«О чем же мне с ней говорить? — лихорадочно пытался сообразить он, уставившись в пол перед креслом Томановски. — Десять лет назад, когда она внезапно ушла — неожиданно, ничего не сказав, не предупредив, — сколько было слов… А сейчас — где они? Выгорели…» Ему были видны только ее ноги, зашнурованные в древнеримские сандалии, и Лев как-то отстраненно уличил себя в извечной мужской ненаблюдательности — одета она была явно не в комбинезон. Но вот в чем, как ни силился, вспомнить не мог. А поднять глаза выше боялся.
— Кофе для гостьи! — торжественным церемониймейстер-ским тоном возвестила система жизнеобеспечения. Из стены у кресла Статиши выдвинулся столик с чашечкой кофе.
— Спасибо, — поблагодарила Статиша и, наконец, расслабившись, взяла чашку.
Лишь тогда Волошин осмелился на мгновение бросить на нее взгляд. На Статише было туманно-черное платье, сконтурированное субстанционным полем, — последний крик земной моды, как и древнеримские сандалии.
«И когда только на периферии успевают приобрести для синтезаторов программы последних образцов моды?» — недоуменно подумал Волошин, вновь, как в спасительную соломинку, вперившись в ноги Статиши. И тут же отвел глаза в пустой угол. Хорошо, что точечный светильник освещал его со спины — могла получиться весьма конфузная мизансцена.
— Хороший кофе, — проговорила Томановски, похоже, только для того, чтобы что-то сказать. — И горячий. Меня почему-то морозит…
Лев потянулся за своей чашкой с недопитым кофе, отхлебнул. Его кофе уже остыл. А вот ему бы — ледяного.
— Ты сейчас работал?
— Да.
— Значит, я все-таки помешала…
— Ну что ты! Я как раз собирался… — с языка Волошина чуть не сорвалось: «спать», и он запнулся, не представляя, как закончить фразу. Такая концовка была равносильна нетактичному выпроваживанию.
— Я сейчас вдруг вспомнила, — тихо проговорила Статиша, — как ты работал по ночам, а я тихонько лежала в постели и смотрела на тебя.
Лев замялся, не зная, как себя вести. В голове был полный сумбур.
— Можно… Я сейчас посмотрю, как ты работаешь? — В ее голосе прорезались жалобные, просительные нотки. — Я не буду мешать…
Кровь ударила Волошину в голову. На мгновение он оцепенел, а затем повернулся к столу, взял в руки очередной лист и попытался сосредоточиться.
«По нашему мнению…»  — выловил он из текста, но дальше почему-то не смог различить букв. Они мельтешили, словно живые, сливались в нечеткую иероглифическую вязь. Все забивала мысль, что сидеть спиной к женщине нетактично. Он поежился и сел вполоборота.
«По нашему мнению…»  — еще раз начал Лев, но снова ничего дальше не смог разобрать. И только тут заметил, что лист бумаги в его руках мелко дрожит.
«Этого еще не хватало!» — в сердцах подумал он. Аккуратно положил лист перед собой, придавил его левой ладонью, а в правой руке накрепко зажал светокарандаш. Но сосредоточиться на тексте опять не смог. Тогда он прикрыл глаза, расслабил мышцы тела и провел сеанс психонастройки. Минут через пять ему таки удалось отрешиться от всего постороннего и полностью восстановить в памяти прочитанный текст. Правда, по-прежнему где-то на периферии сознания оставалась мысль о дискомфорте работы, вызванном присутствием в комнате Томановски, но душевное равновесие было восстановлено, хотя и приходилось постоянно себя контролировать.
«По нашему мнению,  — нашел он знакомую строчку, — присутствие в атмосфере Нирваны информационных телергоиов способствует воспитанию и обучению репродуцированных особей, поскольку какие-либо воспитательные учреждения в нирванском обществе отсутствуют. Нет упоминаний о таких учреждениях и во всей расшифрованной информации об эпохе «До». В то же время объяснить довольно высокий потенциальный уровень интеллекта аборигенов Нирваны лишь наследственной передачей информации (по гипотезе Центра психологии внеземных культур) не представляется возможным по следующим причинам…» 
«Так. — Волошин прервал чтение. — Кажется, я что-то пропустил…» Прочитанное явно не состыковывалось с усвоенным ранее. Он потянулся было за предыдущим листом, да так и застыл с протянутой рукой, каждой клеткой тела ощутив присутствие рядом с собой Статиши. Блокаду психонастройки прорвало, кровь толчком ударила в голову, уши запылали. Он еще успел уловить тонкий сухой запах терпких духов, как к его волосам чуть слышно прикоснулась ее рука.
— Лев…
С усилием ломая в себе жесткий каркас нелепого панциря нравственных комплексов, Волошин неловко повернулся.

4

Разбудили Волошина щебет птиц и солнечные блики, прыгавшие по лицу сквозь редкий полог молодого лиственного леса. Он лежал под деревом, утопая в мягком, теплом и пушистом мхе, и, бездумно щурясь, смотрел на трепещущие от легкого ветерка мелкие листья. Лежал и нежился, не желая выходить из сладкого оцепенения сна, пока не осознал реальность окружающего мира.
Сердце екнуло, он резко сел. Как он сюда попал?
«Так не бывает, — ошарашенно подумал Лев, растерянно оглядываясь и теребя руками мох. — Не может мох в лесу быть теплым и сухим…» В ложбинке, недалеко от себя, его взгляд наткнулся на заколку для волос. Мгновение он недоуменно разглядывал ее, затем узнал. И облегченно рассмеялся. Все-таки сильны атавистические страхи в человеке. Это была заколка Статиши. Лев больно укололся, когда целовал ее волосы, и тогда Статиша безжалостно сорвала заколку и зашвырнула ее в темноту.
«Таким образом зарабатывают инфаркты», — улыбаясь, подумал Волошин. Он приказал системе жизнеобеспечения восстановить прежний облик комнаты, но потом все же пожалел творение рук Томановски и вынес изображение леса за окно.
В приподнятом настроении принял душ, оделся, позавтракал. Немного поколебался, читать или не читать дальше «краткое популярное изложение…», и пренебрежительно опустил пачку листов в утилизатор. Что-что, а историографию цивилизации Нирваны он знал в таком объеме, что вряд ли из подобных выжимок мог почерпнуть для себя нечто новое. Главного Берзен добился — снял с его сознания метафорические шоры текстологических исследований.
По местному времени было половина одиннадцатого. Следовало уже давно связаться с Берзеном, чтобы обсудить план дальнейших работ на станции, но Волошин, повинуясь бесшабашному настроению, махнул яа работу рукой и вызвал Томановски.
— Абонент занят, — ответила система жизнеобеспечения. Испытав легкое недоумение, Лев хмыкнул и, вконец по-мальчишески расхрабрившись, запросил одностороннюю связь. Похоже, система жизнеобеспечения на некоторое время оторопела от такой наглости, а затем принялась отчитывать за некорректность просьбы.
На Льва увещевания не подействовали. Он открыл пульт сенсорного управления, немного покопался в нем, закоротил пальцами пару нервных окончаний биосистемы, чем резко снизил этический порог прохождения отданных приказов, и снова повторил вызов.
На сей раз система жизнеобеспечения промолчала, и в комнате возникло расплывчатое изображение лаборатории. В том, что это именно лаборатория, Волошин догадался лишь по зеленым спецкомбинезонам сотрудников. Их было двое: они сидели спиной к Волошину перед массивной белой тумбой с теряющимися очертаниями — вероятнее всего пультом какой-то установки. По. маленькой фигурке и темному пятну на месте головы одного из сотрудников Лев догадался, что это Томановски. Вторая фигура, высокая, узкая, со светлым пятном волос, могла принадлежать как Ткачику, так и любому из тридцати сотрудников станции, которых Лев еще не видел.
— …Я бы тебя убил! — донесся из лаборатории искаженный до металла мужской голос. «Ого!» — обомлел Волошин.
— Это какой уровень? — быстро спросил голос Ткачика. Все-таки вторым сотрудником был он — его голое звучал без малейших искажений.
— Сейчас посмотрю, — неуверенно ответила Томановски.
— Статиша, — укоризненно заметил Ткачик, — ты сегодня, что-то рассеянна.
Изображение совсем расфокусировалось, и Лев не понял, то ли Ткачик взял Томановски за локоть, то ли положил руку на плечо.
— Не надо. Карой, — мягко отстранилась Статиша. — Убери руку… Уровень эхового сознания.
— Н-да! — с сожалением причмокнул Ткачик. — Непонятно. Мы заблокировали сознание общественного поведения, открыли свободу эховому — и на тебе: столь алогичная реакция! Повторяю вопрос…
Звук вдруг поплыл, расщепился на составляющие обертоны, изображение запульсировало, а Волошин ощутил в кончиках пальцев легкое покалывание. Он отдернул руку, переждал несколько мгновений и снова закоротил нервные окончания сенсорной связи. Минуты три он таким образом выиграл у системы жизнеобеспечения.
— …вы пришли из царства тьмы нашего прошлого! — вновь ворвался в комнату искаженный металлический голос. — И пытаетесь ввергнуть меня в грех индивидуализма. Я не могу… Я не хочу! Нет слаще доли — жить ради общества! Ежели слова ваши. зерном прорастут во мне, я достоин смерти!
— Реципиент на грани психического срыва! — выкрикнула Томановски.
— Отключай! — мгновенно среагировал Ткачик. С минуту в лаборатории царило молчание.
— А сейчас какой был уровень? — наконец устало спросил Ткачик.
— Тот же — эховый, — проговорила Томановски. — Впрочем, по гипотезе вариатора выведение эхового сознания на поверхность снижения скорости его функционирования ведет к пробуждению в подкорковой области заблокированного нами доминантного сознания общественного поведения. Отсюда эта мешанина в высказываниях и быстрый сход реципиента к психическому срыву. Вероятно, контакт с эховым сознанием следует вести на скорости его функционирования.
— Может, ты и права… — согласился Ткачик. — Вечером попробуем ввести такую программу. Естественно, прямого разговора не получится — надо заготовить пакет вопросов, чтобы вариатор отбирал посылки в зависимости от ответов. Нам на такой скорости не поговорить… Черт! — вдруг выругался он. — Хотел бы я знать, кто программировал транслингатор! То стихотворная иносказательная компиляция, то — «царство тьмы», «грех индивидуализма», «сладкая доля»… Уши бы нарвал!
— Не психуй, — спокойно заметила Статиша.
— Да ладно тебе! — отмахнулся Ткачик. — Мне еще далеко до психического срыва… Что думает об ответах реципиента вариатор?
— В ответах аборигена, — мгновенно включился в разговор хорошо поставленный голос вариатора, — прослеживаются аналогии с психологией человека «за железным занавесом» середины двадцатого века. Полное неприятие иноидеологии, вера в правильность своих жизненных позиций, неадек…
Голос вариатора вдруг взвыл до ультразвука. В пульте управления сенсорным восприятием системы жизнеобеспечения полыхнула сиреневая молния, отбросив Волошина на пол.
«Доигрался…» — очумело подумал Лев, сидя на полу и дуя на обожженные пальцы. Он встал, аккуратно закрыл пульт сенсорного восприятия и под аккомпанемент менторских нотаций системы жизнеобеспечения, что, мол, не годится Левушке вести себя столь неподобающим образом, сунул пальцы в блок медаптечки. Пальцы мягко прихватило, застрекотал анализатор, а затем на обожженные места полилось что-то прохладное, быстро снявшее боль.
Психология человека за «железным занавесом»… Термин Волошину был знаком. Он его понимал. Слишком хорошо понимал. Именно он был предметом его внерабочих интересов. Формирование психологии путем внедрения в сознание средствами массовой информации той или иной идеологической концепции. Создание сознания масс… Но какое это имело отношение к Нирване?
Пальцы вытолкнуло из медаптечки. Подушечки краснели регенерированной младенческой кожей; любое прикосновение к ним передавалось нервной системе острым, не очень приятным ощущением сверхчувствительности. Теперь на клавиатуре систематизатора долго не поработаешь…
Волошин уже понял, что присутствовал при контакте с аборигеном в особых условиях. Что-то там у них не ладилось… При контактах с иноцивилизацией главным ступором являлись моральные устои обеих сторон, поэтому коммуникаторов психологически подготавливали к толерантности восприятия чужой морали: не принимать ее, но уметь лавировать между ее препонами во время контакта. Здесь же явно скрывалось что-то другое. Между «железным занавесом» и нравственностью была существенная разница — все-таки «железный занавес» характеризовал только определенный период земной истории. А вариатор выразился довольно однозначно. Ляпов, в отличие от человека, он в определениях не допускает…
— Левушку вызывает на связь начальник станции Ратмир Берзен, — сухо доложила система жизнеобеспечения.
Волошин поморщился. Похоже, с юмором у местной системы жизнеобеспечения было туговато. Почти за сутки общения она так и не усвоила нюансов пикантности уменьшительного имени гостя и употребляла его во всех случаях, зачастую за пределами шутки.
— Впредь прошу называть меня только Лев Волошин, — сказал он. — Соединяйте.
— Доброе утро, — поздоровался он с возникшим у окна Берзеном.
— Доброе… — Берзен окинул взглядом комнату и задержал его на правой руке Волошина. Пальцы, собранные щепотью, все еще машинально потирали друг друга. — Что у вас произошло?
«Так, — подумал Волошин. — Следовало ожидать, что инцидент система жизнеобеспечения просто так не оставит…»
— Короткое замыкание, — буркнул он. — А это, — показал пальцы, — его результат. Тактильная гиперосмия.
Берзен рассмеялся.
— Чувствуется, что вводную кристаллозапись вы проработали весьма основательно! Дня через три загрубеют, — тут же утешил он, кивнув на пальцы. — Вы завтракали?
— Да.
— Тогда жду вас у сопространственного лифта. Пойдем знакомиться с процессом контакта… — Берзен насмешливо подмигнул. — В ту самую лабораторию, куда вы «нечаянно» заглянули.
Лифт перенес их в сопространство второго уровня, и Волошин, увидев в кабине ряд из двух десятков кнопок, отметил, что работы на станции ведутся широко, с размахом.
— Да, — подтвердил его догадку Берзен, перехватив взгляд. — За пятьдесят лет исследований возникло много направлений, и мы расширились в сопредельность. Если сейчас все наши лаборатории перенести из сопространства на Нирвану, получился бы хороший научный городок. Хотя контингент у нас в общем-то небольшой.
Двери лифта распахнулись в небольшой тамбур с единственной дверью, на которой объемно светилась лиловая цифра «2», означавшая уровень сопространства. Из тамбура дохнуло спертым воздухом и усилившимся запахом книжной пыли.
— Все хочу спросить и забываю, — проговорил Лев, принюхиваясь. — Что это за запах на станции? Такой сухой, пыльный?
— Уловили? — чуть ли не обрадованно удивился Берзен. — Обычно мало кто обращает внимание. Феромонный носитель. — Он прочитал на лице Волошина непонимание и пояснил: — Сложное полимерноорганическое вещество воско-образной консистенции, сублимирующее при температуре выше восемнадцати градусов. Собственно, это свойство и позволило сохраниться нирванским записям в информхранили-ще до наших дней. Носитель выполняет приблизительно ту же роль, что и спирт в земных духах. С той лишь разницей, что самих феромонов мы не ощущаем… — Берзен распахнул дверь в лабораторию. — Прошу.
То, что Волошин принял за пульт управления, исподтишка заглянув в лабораторию из своей комнаты, оказалось матово-прозрачным экраном, делящим помещение пополам. Собственно, лаборатория находилась по эту сторону: у самого экрана стояли два транслингатора (вероятно, основной и резервный — а может, дублирующий), а посередине, в полуметре от пола, находился выносной дисплей комп-вариатора. Перед ним, напряженно сгорбившись в кресле, спиной к двери сидел Ткачик. Мелькая пальцами обеих рук по клавиатуре, он оживленно беседовал с вариатором. Речевая характеристика была отключена, и вариатор мгновенно отвечал многоцветным перемигиванием быстро меняющегося текста на дисплее. Кресло Томановски справа от Ткачика пустовало. А по другую сторону экрана располагалась имитация поверхности Нирваны: клочок голой кремнистой почвы с белесо-слепящими под цвет нирванского неба стенами и потолком. В центре клочка почвы в знакомой Волошину отрешенной, безучастной позе Будды сидел абориген.
— Здравствуй, Карой, — окликнул Ткачика Берзен.
— Зась! — раздраженно отрубил Ткачик, не отрываясь от работы.
Берзен, извиняясь, развел перед Волошиным руками и вы растил пару кресел за спиной Ткачика.
— Подождем, — шепотом проговорил он и жестом предложил садиться. — Не будем мешать.
Из-за спины Ткачика Лев видел часть дисплея, но разобрать хоть кусочек текста не смог. Мелкие буквы прыгали, мельтешили разноцветными букашками, слипаясь, разрастаясь, меняя цвет и друг друга. Впрочем, после некоторого наблюдения ему удалось выделить игровую компоненту работы Ткачика. Под черной строчкой вверху дисплея появлялась синяя, которую Ткачик, вероятно изменением смыслового содержания, должен был перевести в желтый цвет. Когда это удавалось, желтый текст прыгал влево, образуя столбец, а рядом возникал еще один или несколько синих столбцов, требующих той же операции. Дальнейшая «игра» с синими столбцами текста требовала более аккуратной работы, поскольку желтый столбец иногда начинал наливаться зеленью, стремясь изменить цвет, и тогда приходилось возвращаться на несколько ходов назад. Столбцы множились в непонятной прогрессии — иногда возникало пять-шесть синих, иногда только один, текст мельчал, чуть ли не до микроскопического, — но по мере успешного продвижения работы верхняя черная строчка постепенно, словно накаляясь, краснела, а когда весь дисплей оказывался заполненный желтыми столбцами, над уже алой верхней строкой возникал мигающий восклицательный знак. Затем изображение исчезало, и возникала новая черная строка с пустым экраном под ней.
Наконец, после очередной успешной операции на дисплее вспыхнула надпись: «КОНЕЦ РАБОТЫ», и Ткачик облегченно откинулся на спинку кресла.
— Как самочувствие пикьюфи? — спросил он, включая речевую характеристику.
— Практически полная прострация с гаснущими следами возбуждения, вызванного предшоковым психологическим состоянием во время утреннего контакта. Рекомендуется в ближайшие пять-семь часов в контакт не вступать.
— Он не голоден?
Вариатор помедлил с ответом, затем сказал:
— Нет. Его энергетический запас на уровне полутора-двух суток.
— Энергетический запас! — фыркнул Ткачик. — Кто в тебя только вкладывал основы биологии! Хорошо, Пусть сидит здесь до вечера. Ему ведь все равно, где находиться, если есть не хочет. Все, сеанс окончен. Спасибо.
Дисплей вариатора погас, и Ткачик развернулся вместе с креслом к гостям.
— Привет! — небрежно махнул он рукой. Его лицо прямо-таки излучало удовлетворение от успешно проведенной работы. — С чем пожаловали?
— Привет, — снова поздоровался Берзен, а Волошин кивнул. — Что это ты моделировал?
Видно, он разобрался в игрографической беседе Ткачика с вариатором.
— Что? — переспросил Ткачик и, бросив быстрый взгляд на Волошина, выразительно посмотрел на Берзена. Берзен усмехнулся.
— Карой, я ведь тебе еще вчера сказал; что сегодня с «тайнами мадридского двора» будет покончено.
— Вот и славненько, — раскрепощенно выдохнул Ткачик. — А то чувствуешь себя… Ну, да ладно. Мы прогоняли с вариатором программу вечернего контакта с аборигеном. Ты же знаешь, что прямой контакт с ним в особых условиях почти не дает результатов. Эховое сознание практически полностью забивается основным, несмотря на все наши попытки экранировать его. Поэтому мы решили провести сеанс на скорости функционирования эхового. сознания. А поскольку на такой скорости с ним может работать только вариатор, мы и попытались составить приблизительный каркас беседы по интересующему нас кругу вопросов. Хотя, конечно, всех поворотов беседы мы, естественно, предусмотреть не могли — нам еще не приходилось вступать в контакт с рафинированным эховым сознанием.
— Поприсутствовать можно? — поинтересовался Волошин.
— А почему нет? — пожал плечами Ткачик. — Впрочем, сегодня вечером вам вряд ли будет интересно. Контакт-то прямой, от силы две-три минуты на запредельной для нас скорости — если вы помните, функционирование эхового сознания пикьюфи почти на два порядка выше обычного.
— А как вы вообще вышли на эховое сознание? Ткачик хмыкнул и смущенно улыбнулся.
— О! Это уже «тайны мадридского двора».
Шпилька явно предназначалась начальнику станции, но Берзен не отреагировал. Он скучающе качал ногой и с постным выражением лица смотрел сквозь матовый экран на неподвижную фигуру аборигена.
— Совершенно случайно, — продолжил Ткачик. — На Нирване практически нет свободной воды: я имею в виду не только открытые водоемы, но и атмосферные осадки. В самых благоприятных условиях: при наиболее низкой ночной температуре — влажность воздуха не превышает шестидесяти процентов. То есть для того чтобы достичь точки росы, температура воздуха должна понизиться еще градусов так на двадцать пять — тридцать…
— Точка росы — это температура, при которой атмосферная влага начинает конденсироваться, — бесстрастно заметил Берзен. Все же шпилька Ткачика не прошла мимо цели. Похоже, пикетирование было основой всех разговоров между ними.
Ткачик было осекся, но тут же расплылся в улыбке.
— Простите, — извинился он, всеми силами стараясь подавить улыбку. — Я все забываю, что наш гость гуманитарий, а не естественник… Постараюсь учесть. Так вот, борьба за влагу как в растительном, так и в животном мире идет весьма ожесточенная. Она основа жизни на планете. Если на Земле, как полагают, появление разумной жизни обусловили сезонные изменения, заставившие homo работать, чтобы обеспечить себя на зиму пищей и теплой одеждой, то на Нирване, вероятно, таким фактором для Postquasifungi послужила вода. С год назад наш экзомиколог Томановски — вас, кстати, вчера с ней знакомили — начала серию экспериментов по введению избыточных порций воды вначале в растительные, а затем и в животные формы нирванских организмов. Результаты оказались обескураживающими. У растительных форм буквально через несколько минут начинался активный рост клеточной структуры, почти на порядок превышающий рост клеток земных мицетов, который продолжался до установления прежнего баланса воды на единицу массы псевдомицета. Что же касается животных форм, то при введении дозы они вначале впадали в ступор до полного перераспределения воды в организме, а затем наступал резкий переход из каталептического состояния в усиленно функциональное. То есть организм функционировал гораздо быстрее, чем обычно. По образному сравнению одного из ученых, — здесь Ткачик недвусмысленно посмотрел в сторону Берзена, — вода для растительной жизни Нирваны является катализатором наращения массы, а для животной — энергии.
— Нечто вроде наркотика, — полуутвердительно вставил Волошин.
Ткачик удивленно вскинул брови, но затем все же кивнул.
— Да, вы правы. Именно наркотика, но и именно нечто, поскольку не уверен, что процедуру дыхания больного человека чистым кислородом можно считать введением наркотика. Но, раз уж зашла речь о недоверии к чистоте наших действий, я вынужден разъяснить суть метаболизма нирванских организмов. — Ткачик бросил взгляд на Берзена и опять не удержался, чтобы не съязвить: — Постараюсь попроще. Кровь пикьюфи, будем называть ее так, представляет собой вязкую коллоидную субстанцию, биохимические процессы в которой чрезвычайно замедлены. А разбавление ее водой способствует ускорению биохимических реакций. При этом, правда, следует не переборщить дозировку, иначе может нарушиться последовательность биохимических процессов: они начнут пересекаться, последующие обгонять предыдущие, наступит разбалансировка метаболизма, хаос в сигналах нервной системы — проще говоря, опьянение, аналогичное введению человеку избыточных порций кислорода или спирта.
— Существуют ли остаточные явления после окончания действия избыточной воды? — На этот раз Волошин задал более осторожный вопрос.
— Да, — вновь подтвердил Ткачик. — Наблюдается эмоциональный упадок, сила которого пропорциональна величине вводимой дозы. Но при наших дозах аквасиндром пикьюфи, как мы его называем, весьма незначителен. Естественно, что все факторы воздействия воды мы определили не на аборигенах, а на других животных формах. Лишь убедившись в их практической безвредности, перешли к пикьюфи.
— А привыкание?
— При наших дозах и периодичности их введения оно исключено. Хотя желание «повторить», естественно, остается навсегда.
— И как вы обнаружили эховое сознание? — спросил Волошин.
— По когитограммам. При введении воды в организм пикьюфи убыстряются не только физиологические процессы, но и процесс мышления. При этом наблюдается сбой его программы как общественного существа и начинают проявляться индивидуальные черты. Психология индивидуума претерпевает мучительный переход из блаженного состояния полной запрограммированности четкой линией общественного поведения в муторное состояние дискомфорта осознания собственной личности. Вот тогда на когитограммах и проявляются следы затухающей несущей с высокой частотой. Вначале их приняли за возмущение психополя в момент ломки психики, но когда выделили в отдельную составляющую, то и обнаружили эховое сознание.
— Надеюсь, вы все поняли, — с иронией заметил Бер-зен. — Отдельная составляющая затухающей несущей…
— В первом приближении, — улыбнулся Волошин. — Одного не могу уяснить: что противозаконного вы усматриваете в таком контакте?
По застывшему лицу Ткачика он понял, что сморозил глупость. Противозаконного в контакте действительно ничего не было, если не считать, что он проводился без согласия аборигена. Впрочем, и это неверно. Согласие пикьюфи получить как раз нетрудно: его общественное сознание, ориентированное исключительно на безапелляционное выполнение требований извне и полное подавление личных желаний, просто не могло ни в чем отказать. Из него, наоборот, практически невозможно выдавить «нет». Правда, и извне желать что-либо было некому до появления на планете людей… Поэтому оставалась только этическая сторона контакта, когда для «беседы» необходимо «подпоить» аборигена…
— Видите ли… — натужно стал выдавливать из себя Ткачик, смотря мимо Волошина сразу поскучневшим взглядом. — Как вам сказать…
— Не надо. Извините. Я понял. Ткачик кисло усмехнулся.
— Ну и ладненько…
Берзен отстраненно смотрел сквозь сизый экран на аборигена. Размеренно качая ногой, он постукивал по подлокотнику кончиками пальцев, словно это «ладненько…» его не касалось.

5

— Здравствуй, Лев.
Волошин вздрогнул и обернулся от стола. В дверях его комнаты стояла Томановски и смотрела на него своими темными бездонными глазами.
— Здравствуй, — улыбнулся он.
И она оттаяла, глаза вспыхнули и осветились.
— Я тебя весь день искал. Уж подумал… — он прикусил язык, с которого чуть не сорвалось: «…исчезла, как тогда».
Но Статиша поняла. Глаза потухли, плечи опустились. Понимала она его, как никто. С полуслова. И не надо было искать причин, почему она тогда ушла. Они оба их знали. Чувствовала Статиша его двойственность, его странную любовь: то он полностью и безраздельно с ней, а через мгновение — уже далеко, в себе, и ничего ему не надо, и все для него обуза и помеха, в том числе и ее любовь.
Волошин вскочил с места, подошел к Статише, обнял.
— Как мне без тебя было плохо эти годы… — хрипло выдавил он. И это было искренне, и Статиша вновь оттаяла.
— Ну-ну, подхалим, — мягко высвободилась она. — Ты почему не пришел в лабораторию на сеанс прямого контакта с эховым сознанием пикьюфи?
— Как? — изумился Волошин. — Ведь еще только… — И тут же понял, что, заработавшись, совсем забыл об эксперименте. Впрочем, подвели его и биочасы, так и не перестроенные на время Нирваны.
— Н-да… — сконфуженно промямлил он. — Что-то я совсем рассеянным стал. Неудобно получилось — ведь сам напросился…
— А результаты, — заметила Статиша, — между прочим, весьма любопытные.
Волошин вскинул брови.
Статиша посмотрела на него. Ее глаза вдруг стали темнеть, расширяться, заполняясь муторной темнотой.
— Ты меня любишь? — неожиданно, с чисто женской непоследовательностью, спросила она.
Лев взял ее руку и поцеловал холодную ладонь.
— Да.
— А я тебя — просто очень… — с какой-то внутренней болью прошептала она. И было в этом наивном «очень» такая глубина откровения, при которой человек распахивается весь, отдаваясь душою. И накатывалось от ее слов ощущение жути, как и от взгляда ее глаз.
— Слушай, так что у вас там с контактом? — спросил Лев, старательно избегая, ее взгляда. Бог мой, как он страдал эти десять лет без ее глаз, без ее любви… Как мечтал найти ее… Казалось, все будет по-иному, он все понял, стал другим… Но, когда это случилось, он опять, как и тогда, оказался не готов к ее такому искреннему, открытому чувству, столь же глубокому, как бездна ее глаз. Просто оторопь брала от его беспредельности.
— Успех, — все понимающе и всепрощающе улыбнулась Статиша. Темнота сморгнулась с глаз, они снова осветились теплом. — Кажется, мы сегодня приоткрыли завесу над «смутным временем»…
— Ну, и…? — Лев старался побыстрее уйти от пугающей его темы.
— Какие мы нетерпеливые, — усмехнулась Статиша. — Как слова любви — так из него не вытянешь…
Она прошла к столику, села в кресло, посмотрела на экран включенного транслингатора.
— Ты сейчас работал?
— Да. Просматривал некоторые новые тексты… Так что там у вас?
— Ладно уж, — вздохнув, согласилась она. — Поведаю тебе… Экспресс-контакт вариатора с аборигеном прошел на редкость успешно и без срывов. Но, как всегда, ответы эхо-вого сознания аборигена были настолько иносказательны и противоречивы, что вариатор выдал около двадцати смысловых вариантов беседы. Так что какой-либо целостной картины «смутного времени» мы пока составить не можем. И все же некоторые однозначные выводы у нас есть. Так, после анализа беседы вариатор с вероятностью в семьдесят две сотых подтвердил гипотезу о наследственной природе эхового сознания. То есть оно вполне может отражать действительные события «смутного времени», в которых участвовали предки данного аборигена. И если исходить из этой гипотезы, то у того самого персонажа стихотворных строк, из-за которых ты сюда прибыл, был реальный прототип. Правда, здесь вариатор не дал однозначного ответа. Он считает, что это могло быть и какое-то явление, впоследствии персонифицированное эховым сознанием. Но главное из беседы ясно: тот самый «он», чьи «слова были правильны, отражали суть вещей и будили души», является виновником радикального изменения психики пикьюфи и возникновения доминантного общественного сознания. Как всегда, ответы аборигена облекались в форму головоломных притч, в которых создатель новой психики пикьюфи именуется то «Указующим Путь», то «Проповедующим с Горы»… Кстати, по заключению вариатора это одно и то же: можно интерпретировать и как «Проповедующий Путь» и «Указующий с Горы» — смысловое понятие здесь объединено. Для меня сие темный лес, но тебе, я думаю, такие лингвистические дебри не в диковинку. Но, самое главное, эта самая «Гора» или «Путь» не только вполне реальна, но и материальна. Когда после расшифровки экспресс-беседы с эховым сознанием мы вышли на прямой контакт с доминантным, абориген подтвердил ее реальное существование и предложил провести нас к ней. Так что завтра у нас состоится маленькая экспедиция.
— Н-да… — только и сказал Волошин. Новость оказалась ошеломляющей. — И надолго? — с завистью спросил он.
— Самое удивительное, что иносказательная Гора почти рядом. Где-то в двадцати часах ходьбы аборигена.
— Значит, минимум, дня три… — прикинул Лев. — Жаль. Я бы тоже хотел с вами.
— Почему три? — удивилась Статиша. — Абориген уже в пути. Ты же знаешь, что любая просьба для него превыше всего. Они просто впадают в эйфорию счастья, выполняя чужое желание. Это природа их жизни, обусловленная сознанием общественного поведения. Правда, до нас здесь некому было желать…
— Значит, завтра среди дня вы будете у цели?
— Да. — Статиша посмотрела на Льва долгим взглядом, щеки ее зарделись. — А вечером, что бы ни случилось, я буду здесь.
— А… Можно с вами?
— Ну, этот вопрос уже не ко мне, — усмехнулась Статиша.
— Понятно, — буркнул Лев и попросил систему жизнеобеспечения соединиться с начальником станции.
— Добрый вечер, Ратмир, — поздоровался Волошин, когда фигура Берзена спроецировалась возле окна. — Говорят, вас можно поздравить с успешным контактом?
— Да уж! Не лаптем щи хлебаем! — с явным удовольствием согласился Берзен. На сей раз он применил поговорку к месту и, к удивлению, ничего в ней не перепутал.
— А мне можно принять участие в экспедиции к «Горе»? — напрямую спросил Лев.
— А почему нет? — недоуменно передернул плечами Берзен. — Свободных мест в катере много, так что не вижу оснований для отказа.
— Спасибо.
— Не за что. Завтра в десять утра по-нирвански ждем вас у шлюза. До свиданья и спокойной ночи, — попрощался Берзен. — Надеюсь, что в этот раз вы будете точны, — индифферентно заметил он и отключился.
Статиша заглянула в глаза Волошину.
— Слушай, а как насчет того, чтобы поужинать?
— Не молчи… — задыхалась она. — Скажи хоть что-ни будь… — билась в его руках как птица.
А он не знал, что сказать, и целовал, целовал, закрывая себе рот, чтобы не закричать.
— Тиша… — наконец выдохнул он, и было непонятно, то ли благодарит ее, то ли успокаивает…
Потом они долго лежали в полумраке. Она то лихорадочно покрывала его лицо, грудь легкими быстрыми поцелуями, то плача светлыми слезами, всхлипывая, запинаясь, захлебываясь скороговоркой, говорила, как она счастлива, как любит его, как не может без него, как ждала его и как боится снова потерять его. Затем она уснула на его руке, но и во сне продолжала всхлипывать, бормотать что-то тревожное, прижимаясь к нему; руки ее поминутно вздрагивали, крепче обнимая, словно она боялась, раз отпустив, потерять навсегда.
Застывшим взглядом Лев смотрел в ее припухшее, заплаканное лицо, резко очерченное жестким светом заглядывавшей в окно надкушенной луны, и в душе его было пусто, и было ему тяжело. И мысли его были тяжелыми и стылыми, как свет ночного светила.
«Зачем тебе это нужно? — думал он, ощущая, как изморозь льдистыми иглами кристаллизуется в груди. — Зачем тебе ее любовь? — чувствовал он тревожное прикосновение ее пальцев. — Что ты можешь дать ей, кроме студеной тяжести своего сердца?»
Он знал: стоит ей открыть глаза, и стылое наваждение безразличной луны исчезнет, растает от их тепла. Знал и страшился ее глаз, их света и их пугающей бездны. И боялся холодного непокоя своего рассудка…
Среди ночи, когда луна зашла и Статиша успокоенно раскинулась на ложе, Лев осторожно освободил затекшую руку, встал, включил в углу слабый свет и сел к столу. Лунная оторопь отпустила, но сон не шел.
Было его время, любимое время работы. Лев посмотрел на спокойно спящую Статишу и взял в руки систематизатор. Но работать так сразу не смог. Переход в реальный мир давался с трудом. Обрывочные отголоски чувственности мешали воца-рить трезвой мысли.
«Единство чувств разделяет разность устремлений мыслей, — подумал он. — Наверное, однополые пикьюфи гораздо счастливее человека. Им не приходится двоиться между чувством и рассудком». Он возвел звукопоглощающую завесу и включил систематизатор.
— В прошлый раз мы беседовали с тобой о влиянии средств массовой информации на формирование психологии человека, — тихо проговорил Лев. — Договорились, что ты подберешь наиболее жесткие примеры насаждения морали. Ты подобрал?
— Да, — так же тихо ответил систематизатор. — Будем беседовать, или ты, как всегда, предпочитаешь информацию на бумаге?
— Лучше печатную.
— Тогда подключи принтер.
Лев не стал заказывать системе жизнеобеспечения принтер, а подключил транслингатор.
— О! — заметил систематизатор. — Мощная система. Тогда я воспроизведу факсимиле.
Транслингатор застрекотал, и на предметный столик стали осыпаться газетные вырезки.
— Я постарался соблюдать хронологию, — предупредил систематизатор.
Волошин взял вырезки, но еще минут пять неподвижно сидел, невидяще вперившись в бумагу. Последнее время он все чаще ловил себя на мысли, что его увлечение является своеобразным коконом в который он прятался, чтобы отгородиться от окружающего мира, от его проблем. Редкие эмоциональные всплески выбивали его из колеи, выталкивали в реальность, где он все острее ощущал себя вымирающим анахронизмом. Кому нужна его работа? Исторические события еще вызывают у людей любопытство, но кому интересна психология исторического общества? События истории принято интерпретировать с точки зрения современной психологии, а попыток осмыслить психологию общества, поддерживающего Муссолини, Гитлера, Сталина, Мао Цзэдуна, Пол Пота, практически нет. Какие убеждения двигали массами, ведомыми своими лидерами? Что их заставляло безоговорочно верить в правоту и непогрешимость идей? В чем разница между психологией фанатика веры Христовой и психологией носителя идей коммунизма? Что создавало, что поддерживало веру, и как пропаганда влияла на убежденность? Что такое христианская нравственность и нравственность атеиста? Буквально по пальцам Волошин мог перечислить людей, которых это еще интересовало. Психология современного человека резко утрачивала позиции рациональной логики, трансформируясь в интуитивную чувственность. Двадцать шесть лет назад на Земле родился первый интуит. Сейчас в родильных домах четверо младенцев из пяти — интуиты. И пропорция растет… Кое-кто из поколения Волошина смог приспособиться, как-то войти в новую жизнь. Некоторые даже сумели овладеть приемами передачи своего психологического состояния. Такие, как Статиша. А он — нет. Не смог.
Усилием воли Волошин заставил себя осилить несколько строчек. Затем вчитался, и работа пошла. Газетные вырезки охватывали период с тридцатых по восьмидесятые годы двадцатого столетия. В основном это были передовицы центральных газет, так или иначе развивавшие ту или иную концепцию конкретной идеологии, но изредка встречались и стихотворные строки. Разные страны, разные языки, разные идеологии, разные лидеры, но одно было общим: гранитная твердость в насаждении безоговорочной веры и ярая, исступленная непримиримость к инакомыслящим. Особенно ярко высвечивалось это в стихах, где лидер страны возводился ни много ни мало, в культ божества, «давшего народу Солнце», а оппозицию именовали в лучшем случае «собаками неверными», исключительно подлежащими уничтожению. Нового здесь не было ничего: на протяжении истории человечества все доктрины были направлены на искоренение ереси. Впрочем, как раз этот аспект и не интересовал Волошина — его давно рассмотрели, разжевали и оценили. Он пытался понять, каким образом пропаганда оказывала влияние на общество, как меняла и формировала его психологию. Новую психологию нельзя создать грубой ломкой старой. Ее можно только постепенно изменить, настойчиво и постоянно вдалбливая в сознание любые утверждения средствами массовой информации. В двадцатом веке эмпирическим путем определили влияние рекламы на сознание. И хотя тогда еще не вывели индекса допустимого уровня суггестии печатного слова и произнесенных речей, пропагандистскими, «зажигающими массы», приемами интуитивно пользовались вовсю. До экспериментального моделирования сознания на научной основе еще не дошли (античеловеческие опыты над людьми в конце двадцатого столетия не дали желаемого результата), но практическое подравнивание масс в одну шеренгу путем идеологической обработки велось тогда как никогда широко. И Homo sapiens, ЧЕЛОВЕК РАЗУМНЫЙ, который по имени своему обязан был анализировать любую получаемую информацию, легко поддавался внушению. И самой неестественной, неподдающейся пониманию, была «стадная» психология масс, фанатически веривших в-гениальность предвидений вождей и претворявших их указания в жизнь с однозначной непререкаемостью, доведенной до одиозного абсолюта.
Волошин поднял глаза и увидел, как на предметный столик транслингатора укладывается очередная стопка вырезок. Его охватила безнадежная апатия.
«Ты как книжный червь копаешься в древних отживших проблемах, словно вокруг тебя ничего не происходит, — с тоской подумал он. — Наверное, это естественная реакция человека, ощутившего себя вымирающим реликтом. Подавляющее большинство человечества находится сейчас в аналогичном шоке. Мы продолжаем жить, работать скорее по инерции, потому что прекрасно знаем, что на смену биологическому виду homo sapiens уже пришел новый биологический вид Homo infrasensualis».
Неожиданно для себя Лев попытался взглянуть на сегодняшний день глазами человека двадцатого века. Думали ли тогда, что у гармоничного, с их точки зрения, мира будут свои тяжкие проблемы? Нравственные и этические? Что биологическая сущность человека конечна и рано или поздно из него разовьется новый вид? Вряд ли. Тогда человека считали венцом творения и пупом Вселенной. И позже, в двадцать первом веке, даже попытались узаконить такое положение принятием закона о биологическом статусе человека, согласно которому любые генетические изменения организма исправлялись системой жизнеобеспечения. Но природа не терпит остановки эволюции. Она пошла в обход генетически заста-билизированной биологической сущности человека, начав эволюцию восприятия мира. Так появился Homo infrasensualis — человек с резко возросшим чувственным уровнем. Логическое мышление претерпело замену на чисто эмоциональное. Спонтанно усилилось не только восприятие мира, но и способность чувственного влияния на другого человека. При общении между собой интуиты не использовали слова, а «беседовали» непосредственной передачей через психополе обширнейшей гаммы чувств. Их мировосприятие было настолько сложно и отлично от обычного человеческого, что при наложении на психополе Homo sapiens могло вызвать у последнего психическую травму. Что-то темное и жуткое поднималось из глубин подсознания, вызывая ужас бездны. Как глаза Статиши.
Лев непроизвольно оглянулся и наткнулся на ее взгляд. Статиша лежала на ложе, подперев голову рукой, и смотрела на него черными колодцами своих глаз. Она уже давно не спала и наблюдала за ним…

6

Утро не предвещало неприятностей. Они проснулись в приподнятом настроении, приняли душ, позавтракали и стали собираться в экспедицию. Томановски попросила доставить в комнату ее скафандр и заказала такой же для Волошина. Тогда-то и начались неприятности. Облегченный нирван-ский скафандр Статиши прибыл практически сразу, а вот со скафандром для Льва вышла заминка. Система жизнеобеспечения долго молчала, а затем сообщила, что из резервных скафандров по совместимости с психологическими параметрами Волошина не подходит ни один, а для изготовления адекватного ей потребуется восемь часов.
Лев озадаченно посмотрел на Статишу. Она покраснела и прикусила губу.
— Не понял? — бросил реплику Лев.
— Извини, я забыла, что в спецскафандрах для условий Нирваны вмонтированы блоки статута человека.
На скулах Волошина вздулись желваки, но он сдержался. Вызвал Берзена и официальным сухим тоном попросил предоставить ему скафандр для участия в экспедиции. Лицо Берзена отразило безмерное удивление, затем он рассмеялся.
— Нет, Лев, в вас определенно есть что-то от интенданта! Не напрасно я вас принял за него при первой встрече. Дайте заказ системе жизнеобеспечения.
— Уже.
— Так в чем дело?
— Ни один из резервных мне не подходит.
— Как — не подходит? — Берзен не поверил и сам произвел заказ, но уже не устно, а пользуясь терминалом. Ответ поверг его в изумление. Нахмурившись, он ввел какой-то вопрос.
— Однако у вас и психограмма! — изумился он. — Можно позавидовать — вы практически не поддаетесь внушению, но именно в этом и загвоздка. Регулировка скафандра основана на взаимном психоконтакте, однако у вас такой порог проходимости, что ни один резервный скафандр с ним не справится. Ситуация… — Он сконфуженно почесал нос, затем снова повернулся к терминалу и задал очередной вопрос. — Есть один выход… — неуверенно протянул он. — Когда основывалась станция, здесь работали в типовых скафандрах для высокотемпературных агрессивных атмосфер. В музейной комнатке, есть у нас такая, сохранилось несколько штук…
— Согласен! — кивнул Волошин. А что ему еще оставалось делать?
— Хорошо. Сейчас один из них доставят. У вас какой размер?
Рядом со стройной фигуркой Статиши в легком, облегающем тело спецскафандре Волошин выглядел огромной неповоротливой статуей Командора. В довершение всего спину горбил тяжелый регенерационный блок — скафандр был рассчитан на агрессивную среду и температуру до пятисот градусов, — так что приходилось идти согнувшись. Статишаже шла налегке: дышала воздухом Нирваны через фильтры, а жара снижалась терморегуляционными нитями, пронизывающими легкую ткань скафандра.
Они прошли через шлюзовую камеру и очутились на знакомой лужайке нирванского леса. Только теперь на месте, где сидел абориген, стоял десантный катер, а рядом с ним маячили две фигуры.
— …Сыт по горло! — донесся из наушников раздраженный голос Ткачика. — Вчера он переводит мне: «Стоящим на паперти я бросаю монету. Что мне подать нищим душою?» Смысл ответа пикьюфи я понял. Но откуда паперть? Ни в эпоху «До», ни в эпоху «После» и признаков каких-либо форм теизма у нирванской цивилизации не было! Не слишком ли вольно адаптируется текст? Может, пора транслингаторам ограничить свободу ассоциативного поиска, чтобы в переводах было меньше эмоций и больше логики?
— По-моему, тебя просто уязвила сама суть ответа, — спокойно заметил Берзен.
— Да брось ты…
— Утро доброе! — поздоровалась Статиша. Говорившие повернулись в их сторону.
— Доб… — начал было Ткачик и осекся, увидев Волошина в скафандре высшей защиты. Лицо его за поляризационным стеклом шлема вытянулось от изумления.
— Доброе… — корректно поздоровался Берзен, но, глядя на Волошина, все же не смог сдержать улыбки.
— Вас бы в этот скафандр засадить, посмотрел бы я, какое оно доброе! — сварливо выпалил Волошин.
Внезапно из люка катера, быстро семеня множественными конечностями, выкатился знакомый кибероид-«бицефал» и застыл перед ним.
— Здравия желаю, кэп! — гаркнул он. И тут же на все окрестности загрохотал марш космопроходцев.
— Вольно, юнга, — снисходительно ответил за Льва скафандр.
Музыка оборвалась. Левая половина конечностей кибе-роида подогнулась, кибероид наклонился набок, принимая стойку «вольно», и от этого лицо Ткачика, изображенное на хитинокерамической груди, стало выглядеть еще более растерянным.
— Это еще что? — ошарашенно спросил Лев. Берзен от души рассмеялся.
— Вам достался скафандр капитана космопроходцев, осваивавших Нирвану. А кибероид, единственный, кто сохранился на станции из того контингента.
— Ну и шуточки были у наших дедов, — сконфуженно пробормотал Волошин. — Прямо казарменные.
— Зато какова субординация! — явно подтрунивая, мечтательно прицокнул языком Берзен. — У нас бы такую… Прошу. — Он сделал приглашающий жест в сторону люка.
К удивлению Волошина, в катере находился еще только один человек — рыжий веснушчатый парень с необычно подвижным, выразительным лицом, на котором в гиперболической форме отражались все его чувства. Появление Волошина в скафандре высшей защиты вызвало у него буквально пароксизм недоумения, но вопросов он тактично не задал.
— Халлдор Йоунссон, экзомедиколог, — представился он.
— Лев Волошин, текстолог, — чувствуя себя не в своей тарелке, пробормотал Волошин и отвел взгляд. В небесно-голубых глазах экзомедиколога горел недоуменный вопрос о его экипировке, требующий незамедлительного разъяснения.
«Вот и еще один предтеча Homo infrasensualis, — подумал Лев. — Как и Статиша…» Странно, но открытие Ткачика почему-то не вызвало на станции ажиотажа. Казалось, катер должен был быть набит исследователями до отказа, но вот поди же ты… Неожиданно Лев подумал, что за три дня пребывания на станции Йоунссон был лищь четвертым человеком, с которым он познакомился. Это при персонале станции в более чем тридцать человек! Впрочем, сам виноват, приглашали же его на обсуждение отчета в кают-компанию…
Лев хотел сесть рядом со Статишей, но кибероид мягко отстранил его и устроился между ними. По левую сторону от Волошина, как и положено при сопровождении космодесант-ника во время выхода на рекогносцировку. Лев промолчал, а Статиша с трудом удержалась, чтобы не прыснуть.
— Поехали, — сказал Берзен. — Курс на пеленг двадцать три дробь ноль два.
Катер снялся с места и поплыл над нирванским лесом. Вид сверху на бесконечное море псевдомицетов почему-то вызвал у Волошина ассоциацию с гигантским инкубатором разнокалиберных яиц чудовищных размеров монстров. А бескрайность кладки навеивала гнетущее впечатление, будто не сегодня-завтра эти самые монстры должны вылупиться.
— Высвети-ка курс, — предложил катеру Берзен. На центральном экране появилась карта местности, перечеркнутая красной стрелкой.
— Фью-у! — присвистнул Йоунссон. — Мы что, летим к Мегаполису?
— Почти, — согласился Берзен. — Куда-то на окраину… Пусти зонд по траектории полета, — снова попросил он катер.
Зажегся левый экран. По нему потянулось бесконечное море псевдомицетов, затем справа показались развалины Мегаполиса, под зондом промелькнуло какое-То конусообразное сооружение («Грязевой вулкан», — заметил Йоунссон) и снова — белое пространство блестящих разновеликих шаров. Через несколько минут зонд вернули и просмотрели путь в обратном направлении.
— Значит, грязевой вулкан?
— Пожалуй… Сколько до него от станции?
На центральном экране высветилось расстояние: 58,6 км.
— Так. Если скорость передвижения пикьюфи в грубом приближении принять за три километра в час, то, действительно, идти ему около двадцати часов…
Катер остановился и завис над лесом. Сквозь прозрачный пол было видно, как внизу, лавируя между стволами псевдомицетов и обходя заросли переползи-травы, бодренько, ртутным шариком катился по лесу пикьюфи с кольцом-пеленгом на шее.
— Ты смотри, первый раз вижу аборигена таким шустреньким… Каково его эмоциональное состояние?
На экране возникла пикообразная диаграмма с пульсирующим максимумом.
— Ого! Да он просто счастлив!
— Неудивительно. Исполняет просьбу. В этом смысл его существования.
— Интересно, он сейчас также бубнит про себя свою программу общественного поведения?
— Естественно. «Наша цель — жизнь сообществом. Личности вне общества нет. Есть только общество, и каждый — винтик в его организме…» И так далее. Извечная молитва на полтора часа, замкнутая на себя.
— И все же…
Ткачик протянул руку и включил транслингатор.
— Мы рождены, — грянуло в кабине катера, — чтоб сказку сделать былью! Преодолеть…
— К чертовой матери! — в сердцах заорал Ткачик и ударил кулаком по клавише. — Я по винтику разнесу все транслинга-торы, если никто из программистов не ограничит свободу ассоциативного перевода!
— Не кипятись, — спокойно осадил его Берзен. — Это даже интересно, как можно интерпретировать общественную программу поведения пикьюфи во время эмоционального всплеска.
— Что будем делать? — обратился он ко всем. — Сопровождать пикьюфи в катере или пройдемся с ним пешком? Если он действительно держит путь к грязевому вулкану, то идти где-то с полчаса…
На катере не остался никто. Даже Волошин, хотя Берзен намекнул, что в его скафандре передвигаться по лесу довольно затруднительно. Но желание пройтись по Нирване превысило. Он вообще впервые ступал по чужой планете, и для него все было в диковинку. На Земле, еще в начальный период работы с нирванскими текстами, он пару раз создавал в своем кабинете нирванский лес. Но одно дело — имитация, пусть и со стопроцентной адекватностью влияющая на органы чувств, другое — натура. Сознание не позволяло полностью принять даже абсолютный эрзац, поэтому в дальнейшем Волошин никогда не работал со стереокопиями. При посадке в катер, когда он впервые ступил на почву Нирваны, близость громады станции вызывала чувство все той же ненатуральности ландшафта, что и при стереокопировании. Сейчас же, в чаще леса, осознание подлинности чужой планеты, пусть из скафандра высшей защиты, необычно сильно обострило восприятие. Казалось, что при каждом шаге он ощущает не только малейшие неровности и мельчайшие камешки, но и необычную сухость обезвоженной кремнистой почвы, будто ступает босиком, а не в монолитных башмаках с негнущейся металлопластной подошвой.
Он потрогал ближайший ствол псевдомицета. Скользкая, словно полированная, белая поверхность, накаленная солнцем, обожгла руку, хотя через перчатку скафандра высшей защиты он явно не мог этого уловить.
Кто-то похлопал его по спине, и Лев повернулся. Статиша недоуменно смотрела на него сквозь стекло шлема и жестом предлагала идти. Для них здесь были будни — остальные уже скрылись в лесу, догоняя пикьюфи.
Берзен, как всегда, оказался прав. Идти по неровной высушенной каменистой почве в жестком скафандре было сплошным мучением. Непривыкший к таким габаритам, Лев то-и дело спотыкался из-за неимоверной толщины подошв, цеплялся широченными плечами за стволы псевдомицетов, неверно оценивая свои параметры. Кроме, того, внушительная масса скафандра требовала больших усилий при передвижении, что, в соответствии с ее достаточной инерцией, делало походку Волошина похожей на движение разбалансирован-ного кибероида, раскачивающегося из стороны в сторону и явно опасающегося натолкнуться на препятствие. А препятствий здесь было хоть пруд пруди. Вероятно, скафандр обладал каким-то автономным сознанием — ответил же он на приветствие кибероида, — да и Волошин изредка чувствовал рефлекторное сокращение его ткани, помогавшее избежать неминуемого прямого столкновения с псевдомицетами. Но попросить скафандр о помощи Лев так и не отважился. От этого он злился, чертыхался сквозь зубы и старался идти быстрее. Но взвинчивание темпа давалось плохо. Лев сейчас напоминал себе испытателя новой машины, ведомой по пересеченной местности, которому наплевать на окружающий мир, лишь бы прийти к финишу.
Кибероид постоянно крутился вокруг него, чуть ли не поддерживая под локоть и почти ревниво оттирая Статишу. Наконец он заметил:
— Кэп, отстаем.
— У тебя что, есть предложение, как идти быстрее? — зло прошипел Волошин. — Так давай!
Он не успел понять, что происходит, как очутился на плечах кибероида, а вокруг замелькали стволы псевдомицетов. Вероятно, зрелище было аховым — огромная статуя в доспехах верхом на утлом кибероиде, — потому что Статиша безудержно захохотала.
— Стоп! — заорал Волошин. — Опусти на землю!
Кибероид послушно остановился и снял его со своих плеч.
— Что там у вас? — спросил в наушниках голос Берзена.
— Ничего, — жестко отрубил Лев. — Обойдемся как-нибудь сами… — И тут же поспешно добавил: — Это не вам, Ратмир.
Кажется, кибероид обиделся. Но Волошин не обратил на него внимания. Инцидент показался ему диким до нереальности, словно он принял участие в театрализованной цирковой программе, причем в качестве статиста-дурака.
Волошин плюнул на спешку и перешел на неторопливый прогулочный шаг. И хотя времени на рассматривание леса все равно не хватало — слишком уж норовистой оказалась масса скафандра, но внимание обрело большую свободу, и он получил возможность слышать голоса членов экспедиции по внешней связи.
Йоунссон обратил внимание на сообщение диагноста, что организм пикьюфи находится в состоянии крайнего истощения, и предложил остановиться, чтобы дать ему возможность передохнуть, подкрепиться и восстановить силы. Ткачик возразил, что даже пытаться не стоит, поскольку пикьюфи никогда не остановится, пока не исполнит свой долг. Впрочем, Берзен предпринял такую попытку, но она ни к чему не привела. Бодрый голос транслингатора с катера отпел им что-то вроде «Сделал дело — тогда гуляй смело!», и пикьюфи продолжил путь. И уже минут через десять они достигли цели.
— Вот, — с гордостью сказал пикьюфи через транслингатор. — Отсюда проистекает мудрость Указующего Путь…
И по случившемуся затем переполоху Волошин понял, что пикьюфи потерял сознание. Экспансивный Йоунссон страшно раскричался, обозвал всех извергами и садистами, быстро погрузил аборигена в катер и умчался на станцию.
— Сколько раз я предупреждал, — через некоторое время тяжело вздохнул в наушниках Берзен, — чтобы мы были осторожны в своих просьбах…
Некоторое время Берзен с Ткачиком молчали. Затем Ткачик проговорил:
— Все-таки грязевой вулкан… Тебе это ничего не напоминает?
— Да уж… — согласился Берзен. — Дай анализатор.
И в это время Волошин с Томановски наконец вышли из лесу и увидели цель своего путешествия. Грязевой вулкан был похож на маленькую коническую пирамиду, сложенную из оплавленных грязно-бурых блоков. Естественно, впечатление о кладке из блоков было обманчивым — стыки между ними отсутствовали. Скорее всего просто выбросы вулкана проседали под собственной тяжестью столь причудливым образом.
У подножия вулкана, отбирая соскоб с одного из блоков, возились Ткачик с Берзеном. Наконец они выпрямились.
— Удостоверился? — почему-то зло спросил Ткачик.
— Угу-м… — невнятно пробормотал Берзен. — Феромонный носитель…
— Хочешь послушать, что там записано?
— Нет. — Берзен покачал головой. — И так все ясно.
— Черт! — выругался Ткачик и пнул ногой ближайший блок. — Почему за пятьдесят лет ни один геолог не поинтересовался составом этих… этих… Почему?!
— Не было здесь геологов. И сейчас нет, — с тоской проговорил Берзен. — Планета занята и не подлежит освоению. Поэтому никто никогда не изучал ее недра.
— Ты что, думаешь, это природное явление?
— Никто так не думает…
И тогда Волошин понял. Понял, почему на станции его знали и почему здесь читали его статьи по исторической психологии. Камень слова… Вот он, перед ним. На нирванской станции давно все понимали. Не хватало только последнего доказательства. Этого самого камня. Если на Земле одной пропагандой не всегда удавалось вылепить идеологически стопроцентную личность, то нирванский способ оказался идеальным. Хеморецептивное влияние феромонов на сознание пикьюфи просто не оставляло шансов для инакомыслящих. Как муравьям в муравейнике…
Никогда Волошин не мог представить, что способен на столь безудержную ярость. Он хорошо знал и представлял себе изломанную пропагандой психику юнцов гитлерюгенда, камикадзе, хунвэйбинов, красных кхмеров. Но то было в прошлом. Сейчас перед ним стояло настоящее…
Кровавая пелена пала на глаза. И не смог бы он ответить, сам он поднял правую руку или это скафандр реализовал его желание. Обшлаг рукава вздулся, раскрылся, и из него с характерным шипением ударил луч дезинтегратора. Пирамида нирванских слов дрогнула, из образовавшейся в ее склоне дыры выпрыгнуло раскаленное облако ионизированной плазмы.
Еще! Еще…
— Нет! — вдруг закричала Статиша и схватила его за руку. — Лев, остановись! Это не наше, это не мы… Мы не имеем права!
Еще одна дыра. Еще…
— Лев, ну послушай! Мы не имеем права судить их выбор! — Статиша обвила его руками, пытаясь обхватить необъятный скафандр, чтобы удержать. — Они сами выбрали свой путь!
Волошин очнулся. Выстрелы прекратились, рука безвольно упала. Ноги не держали, и он опустошенно опустился на землю.
— Что ты… Что ты… — Статиша лихорадочно гладила плечи его скафандра, шлем. — Успокойся… Это не выход…
— …вует цивилизация, категорически запрещено применение любого вида оружия, — надоедливым менторским тоном бубнил где-то рядом кибероид. Видно, бубнил давно, но только сейчас Волошин стал различать слова. — Существует единственная поправка к параграфу устава, допускающая применение оружия лишь в случае угрозы жизни со стороны идентифицированных природных явлений, не инициированных разумными силами. В настоящий момент такой опасности не вижу…
В ушах стоял звон. Глаза бездумно смотрели в черные обуглившиеся дыры в склоне кратера. И только потом, когда звон стал переходить в шипение и кровь больно запульсировала в висках, в голове Волошина начала рождаться первая мысль. Рождалась медленно, обрывками, в муках, пока не сформулировалась в вопрос: «Кто… кто лучше? Человек… (человек?!)… человек, зажегший… Солнце… или… или человек… человек, его погасивший?»
Вулкан дрогнул. Из жерла вместе со струйками легкого, еле видимого пара выпрыгнула бесформенная глыба. Медленно, клейко цепляясь за склон словно кусок липкого разогретого вара, она покатилась вниз. Но подножия не достигла. Упав в одну из дыр, плотно запечатала ее и стала проседать вовнутрь.